Шрифт:
— Кончилось все грустно. Негр оказался не дурак и в тот же день побежал в деканат с заявлением. Так, мол, и так, прошу разрешить мне, круглому отличнику и убежденному социалисту, больше не вставать в шесть утра и не слушать гимн стоя. Обязуюсь за это лежать во время исполнения гимна с почтительным выражением лица и учиться на одни пятерки. У декана чуть глаза на лоб не вылезли. В общем, с тех пор этому моему знакомому никогда не разрешали жить в одной комнате с иностранцами…
Ирландцы чуть не повалились со стульев от смеха. Не смеялся один только Брайан.
— Мне не нравятся шутки по этому поводу, — сказал он, когда все отсмеялись. Он залпом допил свое пиво и поставил бутылку на стол.
— Почему? — не понял я.
— Потому что у человека всегда должно быть что-то святое. Что-то, ради чего он мог бы умереть. Гимн, родина, революция… Над этим нельзя смеяться.
— Почему нельзя?
— Потому что это серьезно. Очень серьезно. По крайней мере для меня.
— Ты мог бы умереть за эту свою революцию? — хмыкнула Дебби.
— Мог бы.
— Брось, не строй из себя черт знает что.
— Я не строю, — угрюмо произнес Брайан. — Я говорю то, что думаю.
Все помолчали. Вот уж не предполагал, что этот неглупый вроде парень так серьезно способен воспринимать подобные вещи, подумал я.
Брайан закурил, выдохнул дым и, не глядя ни на кого, сказал:
— Ради революции я мог бы сделать все. Мог бы умереть. Но главное, я мог бы пойти даже дальше. Иногда людей приходится спасать даже ценой их собственной крови. Их грехи нужно искупить самому, и героем становится лишь тот, кто способен взять эти грехи на себя. Взять и вытерпеть нестерпимую муку палача.
Он затянулся еще раз, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
— И не стоит улыбаться, потому что сейчас я совершенно серьезен. Серьезен как никогда. Ради революции я мог бы даже убить. Потому что убить — это тоже жертва… Иногда еще большая, чем собственная смерть.
13
С утра в пятницу я, гладко выбритый и абсолютно трезвый, отправился в Большой Дом на допрос к капитану Тихорецкому.
Ехать не хотелось. Хотелось плюнуть на все на свете комитеты и навсегда забыть об их существовании. Но все-таки я поехал. Часовой в форме и с автоматом провел меня с первого этажа на третий и усадил в стоящее в коридоре кресло. «Вас вызовут», — сказал он и ушел. А я остался.
Капитан не торопился приглашать меня в кабинет. Я курил, изучал узор трещинок на потолке и в тысячный раз пытался представить, чем он меня огорошит во время сегодняшней беседы. Сумасшедшее, абсолютно нелогичное убийство. Улики и взаимные подозрения, перепутавшиеся, как квадратики кубика Рубика. И — черт бы их побрал! — непонятно откуда взявшиеся мои отпечатки на рукоятке топора.
— Вы Стогов? — спросил молоденький комитетчик в штатском, выглядывая из кабинета. — Проходите.
Кабинет капитана оказался просторным и чистеньким. В воздухе плавал запах дешевых сигарет. Сам капитан сидел за столом, а в громадном окне за его спиной Литейный проспект тонул в потоках проливного дождя.
— Здравствуйте, Илья Юрьевич, — кивнул он, не вставая. — Садитесь. Извините, что пришлось подождать, — дела, знаете ли…
Он смотрел на меня своими мужественными серыми глазами и на какую-то минуту показался мне абсолютно ненастоящим. Тяжелый подбородок, загорелая шея, белозубая улыбка. Такими показывают функционеров спецслужб в кино. Не думал, что они бывают в жизни.
— Я пригласил вас, — сказал он, многозначительно помолчав, — чтобы еще раз взять у вас отпечатки пальцев. Отпечаток, обнаруженный на рукоятке орудия убийства, маленький и довольно смазанный. Однако наши эксперты уверяют — ближе всего отпечаток к вашим «пальчикам»… Чтобы исключить возможность ошибки, мы проводим повторную экспертизу.
Молоденький комитетчик жестом фокусника извлек из воздуха коробочку с чернильным набором. «Разрешите… И вот этот палец тоже… Готово…» Схватив лист с моими отпечатками, он кивнул капитану и исчез за дверью кабинета.
— Это все? — спросил я.
— В общем-то, да… Официально все.
— Будет что-то неофициально?
— Если помните, мы договорились, что вы будете оказывать помощь следствию. Приглядывать, так сказать, за ирландцами. Я надеялся услышать ваши соображения.
Я усмехнулся:
— Мне казалось, что после этих отпечатков… В общем, я думал, что все изменилось. Что теперь главный подозреваемый — я.
— Нет, — покачал головой капитан, — ничего не изменилось. Лично я до сих пор вас не подозреваю.