Шрифт:
Дома, прислонившись к стойке кухонного бара (после того как он весь день был на ногах, танцевал, вел машину, сидел — его бедро болело все равно, сидел ли он или стоял, но оно болело меньше, когда он стоял), Каллен пил «Корону» и слушал записи на своем телефонном автоответчике.
Одна из записей была телефонным звонком его сына Джеймса и дочери Тенни.
— Привет, папа.
— Привет, папа. Я звоню по телефону в верхней комнате. Тенни — на кухне.
— Да, точно. Здесь мое место. Правильно?
— Эй, не заводись, крошка. Я этого не говорил.
— Не называй меня «крошка», злюка.
— Великолепно. Приятно будет отцу слушать такой разговор. Давай перезвоним ему.
— Все равно он это уже услышит. И пусть слышит. Давай продолжать. Мы звоним, папа, потому что хотим знать, какой подарок сделать тебе на Рождество. Мама сказала, что ты говорил о часах…
— И Тенни завелась, потому что она подарила тебе часы на прошлое Рождество, а ты их не носишь.
— Я вовсе не завелась, и я не дарила часы на прошлое Рождество, это было позапрошлое Рождество.
— Но он их не носит.
— Я не заводилась.
— Не заводись, ладно? Папа, тут как раз продаются хоккейные перчатки…
— Джеймс.
— Что?
— Мы звоним, чтобы узнать, какой подарок он хочет, а не для того, чтобы сообщить ему, что ты хочешь иметь эти дурацкие хоккейные перчатки для этой идиотской игры.
— Что ж…
— Папа, позвони нам, хорошо?
— Пока, папа.
— Пока, папа.
— Повесь трубку, Тенни. Мне нужно позвонить.
— И кому же, женишок?
— Положи трубку, ладно?
— Кэтти?
— Положи трубку, Тенни, черт тебя подери.
— Не заводись, парень.
— Тенни, я сейчас спущусь к тебе.
— На кухню? Давай. Единственное место, где я чувствую себя в большей безопасности, чем на кухне, это — ванная. Ты никогда не заходишь ни в ванную, ни на кухню.
— Послушай, ты…
— Джо?
— А… мама? Папы не было дома.
— Тогда с кем ты разговариваешь?
— Мы просто, ну, ты знаешь…
— Положи трубку, Джеймс.
— Я уже положил. Я собирался положить. Тенни…
— Положи трубку, Стефани.
— Я положила трубку. А Джеймс не…
— Стефани.
— Пока, папа.
— Пока, папа.
— Привет, Джо, — сказала Конни. — Пока, Джо.
Второй звонок был от Энн, которая привыкла к тому, что его часто не бывает дома, и поэтому говорила сразу по делу, без всяких предисловий.
— Как дела? Надеюсь, все нормально. Позвони мне, когда вернешься домой. Я поздно буду ложиться спать… Пока. Мне не достался букет. О, да ты знаешь об этом. Ты еще был там тогда. Я забыла… Пока.
«Не будет ложиться допоздна. Что такое позднее время? Это относительное понятие. Для кого позднее время начинается после полуночи, а для кого и пол-одиннадцатого. В субботу, если вы были на свадьбе в Квинсе, какое время для вас можно считать поздним? Он позвонит Энн завтра и, если она будет обижаться, скажет, что подумал, будто она просила не звонить слишком поздно». И чтобы она не смогла доказать, что не говорила этого, он стер запись.
Каллен хотел было посмотреть телевизор, но для этого нужно идти в комнату. Подумал, не включить ли радио, но Фрэнки Крокера в этот час не было в эфире, а когда Фрэнки Крокера нет в эфире, то и эфира нет.
Поэтому он выпил еще одну «Корону», и еще одну, и еще одну. Он выпил шесть «Корон» и, добравшись кое-как до постели, лег, не снимая рубашки, галстука, штанов — и пиджака, и сразу же уснул.
Глава 5
Элвис Полк трахнул мертвую Дженни Свейл и доставил ей такое удовольствие, что она ожила. Ее мозги и кровь всосались в дырку в ее голове, рана затянулась и зажила, глаза открылись. Она схватила голову Элвиса двумя руками и вставила свои язык в его рот, просунув его до самого горла и глубже, будто хотела поцеловать прямо в сердце.
Когда Элвис вложил свой язык ей в рот, просовывая его глубже и глубже, желая поцеловать ее сердце, она откусила его язык и выплюнула ему в лицо.
Боль, которую он испытал во сне, была такой сильной, а ночное происшествие таким неожиданным, что Элвис резко проснулся и сел в кровати. Он провел рукой по рту, чтобы остановить фонтан крови, который привиделся ему во сне.
Элвис всегда боялся темноты, особенно когда спал не дома, и потому на этот раз оставил свет в ванной включенным на ночь. Проснувшись, он увидел себя в зеркале трюмо, которое стояло возле его кровати: руки прижаты ко рту, плечи слегка согнуты, ноги скрещены, как у йога. Он был похож на эту чертову обезьянку, не говорящую дурных слов, молча сидящую на шифоньере в комнате его матери рядом с другой обезьянкой, которая не слышала дурных слов.