Шрифт:
Все эти люди не считали свои поступки хоть в малейшей степени геройскими. Они жили так каждый день, старательно сохраняя свою совесть и достоинство даже в бытовой повседневности.
В Ленинграде второй половины 1950-х и первой половины 1960-х годов, городе моего детства и отрочества, почти все считали каждую копейку. Одевались скромно, но аккуратно: всё выстирано, вычищено, подшито и поглажено. Как принято было говорить, «бедно, но чисто». В интеллигентских семьях мужчины даже по воскресеньям дома, в коммунальной квартире, не позволяли себе ходить небритыми, в майке, старых тренировочных штанах и тапочках на босу ногу — всегда в свежей сорочке, в брюках, домашних туфлях, а когда приходили гости, непременно и при галстуке. Женщины могли быть в домашнем халате, но не в коротеньком и на трёх пуговицах, обнажающем интимные части тела, а скорее похожем на платье, в каком обычно появлялись на службе. Строгость в одежде — не наследие сталинско-пуританской эпохи, так было принято ещё в дореволюционном Петербурге.
Позже, уже в 1970-е годы, быть культурным по-прежнему считалось модно, в том числе в молодёжной среде. В университетской «Академичке», огромной столовке в Таможенном переулке, студенты традиционно обменивались «толстыми» журналами, книжками, пластинками (или как тогда их называли «пластами»). Читали — причём хорошую литературу — даже те, кто делал это вовсе не из любви к искусству.
Повторю ещё раз: само собой, всё это было характерно только для культурных слоёв тогдашнего Ленинграда. Да, и тогда хватало прожжённых хапуг, подлецов, доносчиков, эгоистов. Но не они определяли нравственное лицо города. Человек порядочный, совестливый был уважаем большинством тех, кто его окружал. К нему тянулись, знакомством с ним, а тем более дружбой гордились.
В итоге почти за полвека коммунистического правления Петроград-Ленинград успешно ассимилировал и дембелей после двух страшных войн, и крестьян из доведённых до голода и полной нищеты деревень, и евреев из белорусско-украинских местечек… Но ничего вечного не бывает. С начала 1970-х годов, когда начался массовый завоз так называемых лимитчиков, городской характер стал быстро портиться. В очерке «Судьба, судьбина…» я уже касался этой болезненной темы. Упоминал о том, что в городском бюджете отсутствовали средства на программы интеграции лимитчиков в среду горожан. Да, впрочем, таких программ и не существовало.
Не хватало в городском бюджете средств и на развитие ленинградской культуры. Она финансировалась по пресловутому остаточному принципу. В результате «если в 1973 году объём промышленности в Ленинграде возрос по сравнению с 1913 годом в 93 раза, в машиностроении и металлообработке — в 361 раз, если в это время в городе насчитывалось 1800 фабрик и заводов, в том числе 680 крупных, то театров было во много раз меньше, чем в начале века, — писал Моисей Каган. — В пятимиллионном городе только одна филармония (хотя бы и с двумя залами и с двумя оркестрами), нет музея современного изобразительного искусства; столь низкого уровня архитектуры, и художественного и технического, какой характерен для ленинградского домостроения, нет ни в одном крупном городе нашей страны, а об эстетических качествах “романовского стиля" в архитектуре общественных сооружений можно судить по застройке площади у Смольного — и это в соседстве с шедеврами русской архитектуры XVIII–XIX веков…» [16. С. 402].
При определённых усилиях и деревенская, и местечковая, и армейская культура способны трансформироваться в культуру большого города, но культура запертых в гетто рабов может превратиться только в культуру варваров.
Поразительно, но варваризация Ленинграда развивалась на фоне продолжающегося повышения образовательного уровня жителей. «В 1979 г. из каждой тысячи <ленинградцев> 159 имели высшее образование, 37 — незаконченное высшее, 147 — среднее специальное, 237 — общее среднее и 217 — неполное среднее образование. Среди занятого населения доля образованных людей была ещё более высокой» [8. С. 173]. «Расходы на просвещение за тридцать лет в бюджете города увеличились более чем в четыре раза, а их доля в расходной части бюджета — с 25,2 % до 42,5 %» [8. С. 234]. Как бы кто — тогда или после — ни ёрничал по поводу советской «образованщины», на самом деле северная столица никогда прежде не была таким высокообразованным городом, как во второй половине минувшего столетия. Достаточно сказать, что «в одном Петербурге <было> столько исследовательских институтов и научных учреждений, сколько во всей Франции» [17. С. 10].
Размышляя о появившемся в 1970-е крылатом выражении «великий город с областной судьбой», Моисей Каган отмечал, что всё «дело. в общем уровне культуры города, в царившей в нём духовной атмосфере.» [16. С. 392]. Иными словами, всякий мегаполис — это среда, в которой жители самоорганизуются на основе вырабатываемой культуры. А эти атмосфера и культура всё больше определялись уже не коренными жителями, а приезжими. Впору было объявлять охранной зоной не только тот или иной район исторической застройки, но и всю особую нравственную и психолого-поведенческую среду Ленинграда.
…В наши дни ситуация ещё сложнее. Нынешние приезжие принадлежат вообще к иному культурному ареалу и зачастую даже не способны хоть сколько-нибудь связно изъясняться по-русски. Живут и работают они обособленно, образуя национальные анклавы. Петербург и петербуржцы для них не просто чужие — чуждые. И опять-таки: не вина этих людей в том, что они такие, а беда. Вина — чиновников, полицейских, бизнесменов, которые, вместо того чтобы заниматься жёстким контролём миграционных потоков, превратили трудовых мигрантов в дойную корову.
Параллельные заметки. Чем грозит огромное число изгоев, объединённых в корпоративные сообщества, Петербург убедился на собственном трагическом опыте ещё в начале минувшего столетия.
В связи с резким ростом промышленных предприятий к ХХ веку фабрично-заводской пролетариат составлял около четверти всего населения российской столицы, а к 1910 году его доля достигла почти 27 %. При этом 80 % питерских пролетариев были вчерашними крестьянами [18. С. 102]. Не обладая мало-мальски высокой квалификацией, зарабатывали они по столичным понятиям очень скудно, а потому их жилищно-бытовые условия в слободских окраинах не шли ни в какое сравнение со стандартами, которые были распространены среди остальных горожан. Питерские окраины представляли собой бараки, где одна «комната» отделялась от другой в лучшем случае занавеской, повсюду царили грязь, преступность и массовое пьянство. Историк Елена Игнатова добавляет, что «смертность в рабочих районах <была> гораздо выше, чем в других: <в частности> по данным 1893 года, в Александро-Невской части в два с половиной раза выше, чем в Адмиралтейской… О слободских <была> сложена известная поговорка: “Из деревни вышел, до города не дошёл"» [14. С. 275–276].