Шрифт:
Предынтерпретация предшествует как объяснению данного факта, например, с позиции его относимости к предмету доказывания, так и собственно рассмотрению процессуального источника на предмет извлечения из него необходимой «доказательственной» информации. Она предполагает набор умений, познаний, установок, приборов, с помощью которых субъект намеревается получить факт. Но, прежде всего, это непосредственное сознание субъекта, его культурная образованность, профессионализм, идейность или «калибровка сознания» познающего субъекта [120] .
120
См.: Мелков Ю.А. Факт в постнеклассической науке. — С. 41.
Предынтерпретация — это использование имеющегося у субъекта опыта означивания, декодировки эмпирических данных; это его воля, наконец, к тому, чтобы установить истину сообразно господствующим стандартам истинности. Подобная предынтерпретация происходит посредством фактических презумпций, доктрин, априорных положений, культурем [121] , то есть набора познавательных установок, как вполне осознаваемых субъектом, так и не осознаваемых им [122] .
121
См.: Лебедева Т.В. Культуремы судебного состязания: Учебное пособие / Т.В. Лебедева, И.В. Лебедев. — Н. Новгород, 1999. — С. 20–23.
122
Р. Карнап указывал на своего рода «калибровку сознания ученого», предшествующую проведению им эксперимента. В сфере судебного доказывания происходит такого же рода калибровка (настройка) ума субъектов доказывания на установлении фактов. В этом, в частности, состоит значение напутственной речи председательствующего присяжным заседателям.
В уголовном процессе фактическое знание должно соотноситься с какой-то «системой отсчета», очевидно, что в сфере уголовного судопроизводства такая система, модель также существует в виде теории доказательств и права [123] . Уголовно-процессуальное познание «ищет своего». «Юридический факт — это не привычное нам знание естественнонаучного типа, объективно и однозначно отражающее реальное событие, а скорее проекция сложной юридической деятельности, несущей на себе печать и личности юриста, и особенностей меняющейся (в частности в связи в судебной реформой) ситуации в отечественной юриспруденции» [124] .
123
Они покоятся на всей системе рационального знания, выработанного нашей цивилизацией.
124
Розин В.М. Новая ситуация в юриспруденции: формы осознания // Состязательное правосудие: Труды научно-практических лабораторий. — М., 1996. — Вып. 1. — Ч. II. — С. 234.
Опять возвращаясь к примеру с относимостью, мы можем сказать, что относимость играет немаловажную роль и в процессе предынтерпретации, то есть и при получении данных чувственным путем: в результате наблюдения, эксперимента и пр. Относимость входит в число тех сформированных логикой навыков познания, от которых зависит своего рода «калибровка» сознания субъектов доказывания [125] . Наиболее ярко это проявляется в категории следа преступления, его переводе в знаковую систему (протокол). Так бывает, потому что относимость подразумевается субъектами как означивание реально существующей в природе связи между причиной и следствием или, наоборот, между следствием и причиной [126] .
125
Как писал Тайер, «есть принцип — не столько правило доказывания, сколько предположение, укорененное в самой концепции рациональной системы доказательств, противоположенной старым формальным и механическим системам — который запрещает получение чего-нибудь неотносящегося, не логически доказательного. Как мы должны знать, каковы эти запрещенные вещи? Не по каким-то правилам закона. Закон не предусматривает мерило относимости. Для этого он молчаливо обращается к логическому и общему опыту, предполагающему, что принципы рассуждения известны его судьям и министрам, так же, как обширное множество других вещей принимаются как уже достаточно известные им».
Thayer J.В. A Preliminary Treatise on Evidence at the Common Law. — P. 264.
126
См.: Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. — С. 38.
В составе фактического знания, кроме информации собственно об объектах действительности, всегда присутствует определенный слой знания, относящийся к априорным положениям, презумпциям, предшествующим самому процессу познания в уголовно-процессуальной форме. Такие презумпции могут происходить как из рационального опыта освоения действительности, так и носить прагматический, юридико-технический характер. Б факте всегда наличествует субъективная, интерпретационная компонента. Получается, что выделение инвариантного, объективного, неинтерпретационного содержания факта невозможно.
Существование факта невозможно без его субъективного выражения, наличие интерпретативной, смысловой компоненты является условием sine qua non становления фактического знания. Такая субъективная компонента факта является не только истолкованием полученных и проинтерпретированных эмпирических данных в пределах существующей процессуальной парадигмы, но и содержит отсылку к более глубинным априорным гносеологическим положениям, определяющим как возможность такого истолкования, как и правила отбора, получения и инвариантного обобщения эмпирического материала. Инвариантное содержание факта выступает отражением не действительного объекта реальности, а абстрактного эмпирического объекта, объекта, искусственно сконструированного для выполнения отдельной роли в отдельном наблюдении или эксперименте [127] .
127
См.: Мелков Ю.А. Факт в позднеклассической науке. — С. 55–56.
Уголовно-процессуальный факт обладает элементами содержания, происходящими из более высоких слоев познания, в частности, из самого права. «Субъективная» форма факта выражается формой предмета доказывания, формой источников доказательств, формой осуществления методов познания, короче «уголовно-процессуальной формой», в которой факт становится «конкретным в мышлении». На этот момент обращалось внимание и в отечественной уголовно-процессуальной литературе: «В виде результата информационного отражения в структуре знания следователя, прокурора, адвоката, судьи, как компонента сознания, определенное место занимает знание схемы предмета доказывания, содержащееся в уголовно-процессуальном законе. Это знание выступает как результат изучения текста закона и уголовно-процессуальной литературы и обобщения собственного опыта расследования, рассмотрения и разрешения уголовных дел. Ввиду этого в сознании указанных субъектов познания предмет доказывания не наличествует в виде голой схемы, а представляет собой сложное мыслительное образование, состоящее из представлений, понятий, суждений» [128] . В более обобщенном виде идею о детерминированности результатов доказывания, познания (а значит, и получения фактов) системой мировоззренческих идей, заложенных в праве, попытался определить А.В. Агутин. С основным посылом его работы мы согласны: доказывание обусловлено системой мировоззренческих идей уголовного процесса. Хотя конкретные его выводы, как нам кажется, не совсем удачны [129] .
128
Банин В.А. Предмет доказывания в советском уголовном процессе (гносеологическая и правовая природа). — Саратов, 1981. — С. 15 и далее.
129
Мы имеем в виду, скажем, такой его тезис: «Под принципом честности (внешним проявлением совести) уголовного процесса понимается мировоззренческая идея относительно сущего и должного в уголовном судопроизводстве, заключающаяся в том, что действия и слова участников уголовно-процессуальной деятельности не могут быть лживыми».
Агутин А.В. Мировоззренческие идеи в уголовно-процессуальном доказывании. — С. 13.
Уголовно-процессуальная форма факта выступает, таким образом, как единство противоположностей — абстрактного (теоретического) и эмпирического отражения объективного явления; форма процессуального факта неразрывно связана с его содержанием и является логическим способом связи факта как модельного отражения единичного с правом как генерализацией того общего, что присутствует во всей совокупности юридических фактов. В этом плане факты выступают одновременно и как эмпирические образы определенных ситуаций реальности, и как простейшие обобщенные определения правовых ситуаций.