Шрифт:
Девушка, танцуя, приблизилась к певцу, будто рассердившись на него, быстро закружилась и поплыла дальше. Кто-то глубоко вздохнул, кто-то шепотом заметил:
— Сама-то сладкая, будто конфета в китайской обертке.
На колючке сварил я обед, Полюбил я бровей твоих взлет, Полюбил я бровей твоих взлет, Не отстану, даже если отец твой Даст «от ворот поворот»... —клялся певец. А белолицая, бросив на него взгляд свысока, будто говоря: «А ну-ка, поглядим», чуть заметно улыбнулась и, взмахивая руками-крыльями, подлетела к Шербеку. Со всех сторон захлопали. После Шербека пошла танцевать Нигора, потом Туламат, жених и невеста... В этот вечер неплясавших не было. Свадьба затянулась до рассвета.
Нигора вышла из дому. Лучи солнца были такие яркие, слепящие, что она не выдержала и зажмурилась. Повсюду были следы вчерашнего торжества. Вон под деревом лежит корноухий пес Джанизак-аксакала и, крепко зажав передними лапами свою долю от свадьбы — большую мозговую кость, усердно гложет ее. Под навесом на тонком паласе, положив голову на седло, заснул Туламат. Его богатырский храп разносится по саду, густые усы при каждом вздохе вздрагивают.
Невольно на память Нигоре пришла строчка из «Алкамиша» [31] :
31
Алкамиш — узбекский народный эпос.
Потрудился он вчера: и плов готовил сам и гостей встречал. А парням, что обслуживали на свадьбе, ни минуты не давал покоя. Только и слышно было: «А ну-ка, подбрось, братишечка, дров в огонь», «Братишка, принеси-ка воды...» И сам не сидел на месте и других заставлял двигаться. А теперь спит так, что отрежь ему руку, ногу — не почувствует.
За навесом — два очага, рядом разместились два больших чугунных котла. На них вместо крышек наброшены скатерти. Будто прикрывшись платками, они тоже дремлют после тяжелого труда.
Нигора прошла через двор, отодвинула большое бревно от калитки и вышла на улицу. Долина Куксая иссиня-голубая. Наверху задумался Кашка-тав, опустив свою плешивую голову. Нигора тоже почувствовала во всем теле приятную усталость. Она зевнула и, поежившись, прошептала: «Холодно». Пожалела, что не надела жакет поверх атласного платья.
Спускаясь к реке, Нигора улыбалась, вспоминая вчерашнее веселье. Хорошая была свадьба! Хорошо, что жених и невеста не сидели за занавесом, как полагалось в старину. Они порхали, как ласточки, и всех веселили. Суванджан и Айсулу — дети этой свободной, гордой, чудесной природы. В них есть что-то от этих высоких гор, упирающихся в синее небо, от вечнозеленых елей, от прозрачного Куксая. Они дети своего времени, сердца их не знали ран. Потому-то обычаи седой старины не стали преградой для их ликующей любви. Посмотрите-ка, после свадьбы, проводив часть гостей, а часть уложив спать, они отправились на свое стойбище за Кашка-тавом. Им даже и в голову не пришло, что по правилам так делать не полагается. Живите долго, птицы свободные!
Когда Нигора, умывшись речной студеной водой, возвратилась в дом, Туламат и Шербек уже встали и разговаривали с табунщиком Юлдашем. Юлдаш, прихрамывая, подошел к Нигоре и подал руку. Увидев его бледное вытянутое лицо, покрасневшие и полные слез глаза, девушка с тревогой спросила:
— Не выспались?
— Э, дочка, уже два дня не знаю, что такое сон.
— Этот хромой и в детстве был плаксой, — вставил Туламат. — Не паникуй. Поправится парень!
— Что случилось? — участливо спросила Нигора.
— Наши местные жеребцы и то лучше были. Попробует какая-нибудь кобыла отбиться от табуна — пригонит так, что любо было посмотреть...
Нигора, закусив губы, отвернулась.
— Этот проклятый Пангал постарел, что ли, хоть весь табун разбредись, ему нет дела. Да пусть околеет этот породистый! Братишка Шербек, верни его на завод!
— А что с вашим сыном, Юлдаш-ака? — снова повторила Нигора.
— Вот из-за этого Пангала он и пострадал...
Ничего не понимая, Нигора взглянула на Шербека. Джанизак-аксакал, прислушивавшийся к разговору, разозлился:
— Да говорите же толком, в чем дело! Только и слышишь — Пангал да Пангал...
— Вся беда именно в этом Пангале, дай бог вам здоровья, аксакал, — сложив руки на груди, сказал Юлдаш. — Если бы Пангал, как Акял...
— Да он помешался на Пангале! — съехидничал Туламат.
— Туламат, а ты помнишь Акяла, который на козлодрании во время юбилея Узбекистана прорвался сквозь тысячу лошадей и первым принес козла? Вот его можно было назвать вожаком. Вы говорите, что у этого Пангала золотая медаль за скачки, но куда ему до Акяла! Да что это за жеребец, который не может стеречь свой табун!
— Ну, хорошо. Пангал, оказывается, лодырь, но что он плохого сделал твоему сыну?
— Что сделал! В ночь, когда прошел ливень, четыре кобылицы вместе с годовалыми жеребятами отстали от табуна. Сын искал их всю ночь, промок до нитки, пригнал только перед рассветом. Вернулся и свалился. Если бы Пангал не был бестолковым вожаком, то не оставлял бы четырех кобылиц и не заставлял бы нас так страдать...
Нигора не знала, смеяться ей или огорчаться, поэтому она молча взглянула на Шербека и продолжала чертить носком туфли по земле. Шербек шепнул: