Шрифт:
Но он не всегда находился в лавке. Его чаще можно было увидеть на сквозном ветру, возле живописных порталов медресе, мечетей и гробниц, в склепах у надгробных камней, у подножия стройных минаретов и на строительных лесах, наверху, где саженные буквы надписей вяжутся в гирлянды слов и венки восхвалений.
Василий Лаврентьевич застал в михманхане Абу-Саида небольшое общество. На почетном месте сидели отец Абу-Саида мулла Абду-Каюм Магзум и сосед по лавке и дому, антикварий Эгам-ходжа Ходжимурадов, известный глубоким знанием истории города, старинных монет, тонким вкусом по части изделий ювелирного ремесла. Сам Эгам-ходжа тоже был потомственным ювелиром, хорошо разбирался в каллиграфическом искусстве, дружил с Абу-Саидом, и виноградник его дома вился на стропила сада Абу-Саида Магзума. Они были, как говорят в Самарканде, «хамсоя», то есть разделяющие тень.
Сняв у порога кавуши, Вяткин приветствовал друзей. Сели. Справились о здоровье ранее прибывших в этот дом, о здоровье вошедшего.
— У меня особенный день, — сказал Абу-Саид, когда гости отведали от трех блюд и запили их чаем. — Сегодня я окончил работу, которую делал в свободное время.
— Бали [3] , — отозвались гости, — что это за труд?
— Рукопись «Самарии» почтеннейшего нашего предка Абу-Тахира ибн Кази Абу-Саида Самарканди на таджикском языке. Книга Абу-Тахира Ходжи примечательна своей обстоятельностью, тщательным описанием топографии Самарканда и его вилайятов, его истории и памятников старины, святых мест великого города.
3
Бали — одобрительное слово.
Толстая книга, переплетенная в зеленую шагрень, пошла по рукам. Вяткин взял ее и раскрыл переплет. В колофоне на титульном листе значилось:
«Эта книга, сладостью превосходящая сахар, в подарок вам из Самарканда пришла; в ней собраны все следы и признаки времен, и действительно, как посмотришь, весь Самарканд к Вам прибыл».
— Дарственная надпись моему знакомому из Петербурга, профессору Веселовскому.
Абу-Саид закашлялся. Все помолчали. Вяткин внимательно листал книгу.
— Очень интересная книга, — сказал он. — Я хотел бы перевести ее на русский язык. Наконец-то я нашел книгу по душе. Оригинал у вас один, уважаемый брат?
— Берите, о чем может быть разговор, — ответил Абу-Саид. — Я не шучу. Вот оригинал.
Вяткин принял, как святыню, увязанную в ситцевый платок растрепанную книгу и бережно положил позади себя.
— Сегодня и у меня знаменательный день. Я первый раз ходил на службу не в школу, а в Областное Правление. Теперь я — чиновник, — сказал он. Все принялись его поздравлять, только Эгам-ходжа подивился:
— Йе! Зачем уважаемому человеку понадобилось чистить губернаторского ишака?
— Дело в том, — объяснил Василий Лаврентьевич, — что я буду заниматься только одним делом: читать и переводить старинные казийские акты и вакуфные документы. Их в Областном Правлении целый шкаф, и никто их никогда не трогал.
— А собирать казийские к вакуфные документы вы тоже будете? — спросил мулла Абду-Каюм Магзум.
— Разумеется. Выделены деньги на приобретение их у частных лиц.
— Это благо! — заметил старик. — Иной раз так нужен бывает старинный документ, кажется, душу за него прозакладывал бы.
— Но где его взять? — Эгам-ходжа задумчиво посмотрел вдаль. — Время беспощадно и к людям, и к их достоянию. Хорошо, Василь-ака, что именно вы будете заведовать шкафом со старинными документами. От этого народу только польза. Было бы худо, если бы они попали в руки плохого человека. Плохой человек более жесток, чем беспощадное время.
— Я и сам очень рад, что мне досталась такая работа, — улыбнулся Вяткин. — Вот, например, сегодня у меня возник разговор с одним важным чиновником. Он интересовался вакуфными документами, которые хранились в архиве ташкентского собирателя Акрама Палвана — пусть земля ему станет пухом! — и которые после его смерти неизвестно куда исчезли.
Собеседники многозначительно переглянулись. Эгам-ходжа сказал с тревогой:
— Может быть, они попали за границу? Акрам Палван, говорят, был связан с инглизами…
Не знал Василий Лаврентьевич, как много хлопот и тревог еще причинят ему эти «пропавшие грамоты».
По утрам, раскладывая на столе старинные папки с ветхими дафтарами, фирманами, дарственными записями и письмами давно умерших людей, Вяткин не раз возвращался в мыслях к разговору ювелиров о старинных документах. Вспоминал он и нелепых тимуридов, бахвалившихся друг перед другом доказательствами своей родовитости.
Мебели в кабинете у Вяткина не было, кроме одного-единственного шкафа. Затейливого восточного рисунка дверца его накрепко запиралась хитрым замком. В шкафу лежали толстые тетради с вакуфными, завещательными грамотами, свитки хозяйственных записей, всевозможных древних расписок, писем, полученных адресатами из личных канцелярий беков и казиев, угодья и поместья которых ныне числились вместе с архивами в ведомстве Самаркандского губернаторства.
С появлением Вяткина в комнатушку притащили колченогий стол, сломанную табуретку, на окно повесили ситцевую занавеску. Подобное убранство кабинета могло бы кого угодно повергнуть в уныние. Но только не Василия Лаврентьевича. Он считал, что рабочее место ему устроили вполне удобное, и с наслаждением провел здесь первые часы своего пребывания в новом качестве чиновника.