Шрифт:
– Так же как и шишковидную железу.
– А её-то зачем?
– насупился доктор.
– Откуда мне знать? Ты говорил об этом с Мэри?
– А ей откуда знать про железу и строение мозга?
Полковник только постучал пальцем себе между бровей. Глаза Лесли заметно расширились, и потом недоверчиво сузились:
– А зачем?
– прошептал он, настолько его воображение поразила мысль об извлечении кусочков мозга из живого организма.
– Ты сам сказал, времена были такие - черты лица, борозды... Шёл 1896 год, я собственными глазами видел, как Книпхоф нёс в портфеле на вокзал склянку с шишковидной железой в растворе. Помню, как Рассел в начале века дважды увозил новые железы в Германию. Но на счёт крови я ничего не слышал, были там бутылки или иные сосуды, но я ничего не видел и не знаю.
– Я спрошу Мэри, - пообещал Вильерс, - может она припомнит, когда у неё забирали много крови зараз.
– Может дело и в Мэри, а может и нет, - с удивлением для самого себя только что понял полковник.
Может в Мюнхене у Метца был свой персональный подопытный альвар. И их фамилии чудесным образом совпадали. Доктор Пауль Метц и его альваресса Лили Метц. Что-то в этом было, но многое оставалось непонятным. Метц - это ненастоящая фамилия Лили, а что-то вроде псевдонима в память о докторе? Нет, так фривольно обходится с именами в среде альваров не принято. Или доктор и Лили приходились друг другу родственниками? Интересно, в какой степени. Версию однофамильцев полковник даже не стал рассматривать.
– Лесли, - в задумчивости обратился он к Вильерсу, - а что если я поручу тебе, а ты своим лаборантам, разобраться в методике бальзамирования тела Ленина? Что скажешь? Насколько я понимаю, методология официально опубликована и секрета не составляет.
– Ну, допустим, в теории разберёмся. Дальше что?
– А у лаборатории есть доступ к какому-нибудь лондонскому моргу?
– Это ещё зачем?
– удивился Вильерс и тут же твёрдо заявил.
– Второго Ленина я делать не буду. Это ж бешеные деньги, администрация мне голову оторвёт.
– Не надо никого бальзамировать. Просто попробуй впрыснуть кровь альвара трупу. И посмотри, что будет, исчезнут трупные пятна, разгладится кожа или нет.
Вильерс молча обдумывал это предложение.
– Я сам дам кровь на забор, - пообещал полковник, - только поставьте небольшой эксперимент. Вдруг это правда.
– А потом что, попросите слетать в Москву, взять образец подкожной жидкости из мумии Ленина? Нет, полковник, вот этого я вам точно не могу обещать.
– Я всё понимаю, - согласился он, - просто проверь метод Метца, работает ли он вообще. А после этого уже будем думать дальше.
– Ну, ладно, - наконец, согласился доктор и смерил полковника оценивающим взглядом, - закатывайте рукав.
Ещё неделю полковник выуживал из закоулков памяти эпизоды, когда он встречался и говорил с профессором Книпхофом и его внуком Метцем. Вспомнил он и о другой внучке профессора, Иде. В 1896 году молодая девушка влюбилась в него, а он сказал ей то же, что и не так давно Мадлен - выйди замуж, роди детей. Тогда она уехала в Мюнхен, и больше он её не видел, даже не интересовался, вышла ли она замуж, есть ли у неё дети. Мадлен почему-то с этим не спешит и уже четвертый год изводит Ника Пэлема ожиданием, то ли назначением даты свадьбы, то ли расставанием.
Измученный ожиданием результатов эксперимента от Лесли Вильерса, всё отнекивающегося тем, что нет подходящего трупа в нужной стадии разложения, полковник получил разрешение на командировку и отправился в Мюнхен. Найти документальные свидетельства, что некогда в этом городе жил доктор Пауль Метц оказалось крайне сложным. Под конец Второй мировой во время бомбардировок сгорели многие архивы, но кое-что найти всё же удалось - могилу Метца.
Смотритель проводил полковника Кристиана к искомому месту. "Пауль Метц, 1860-1934" - гласила надпись на могильной плите. Ну что ж, теперь полковник знал, что доктор дожил до тридцатых годов и почил в возрасте семидесяти четырёх лет. Значит, в 1924 году он мог оказать услугу советским бальзамировщикам.
Полковник присмотрелся к соседним могилам в поиске других Метцев, но тщетно, доктор покоился здесь один. Внимание его привлекла только соседняя могила с разбитым и неумело отреставрированным надгробным камнем.
– Наверно, бомбежки в конце войны?
– спросил он смотрителя.
– Нет, что вы, - мотнул головой седовласый мужчина.
– Молния ударила. Удивительный случай, на моей памяти била два раза, и все в одну и ту же могилу, вот эту, представляете?
Полковник прочел, кто же там похоронен и надпись ему не понравилась: "Даниэль Гольдхаген, 1895-1941".
Доктор Метц - альваресса Лили Метц, некий Даниэль Гольдхаген - альваресса-террористка Алекс Гольдхаген. Какие-то странные и нехорошие совпадения.
Полковник припомнил, что Книпхоф работал в университете Людвига-Максимилиана и, предположив, что доктор Метц преподавал в этом же заведении, полковник отправился туда. Удача ждала его почти сразу, но после того как он назвал имя не Метца, а его деда Книпхофа.
С опаской посматривая на человека, который не снимает темных очков в помещении, немолодая сотрудница архива поведала: