Шаг и еще шаг, и еще — шажочек.

Ярко освещенный бункер, слепящие с темноты — экраны мониторов с непонятными мне картами и отметками.

И два женских тела, свисающих с потолка на крепких веревках, продетых в стальные прутки, на которых держаться черные жгуты кабелей, толщиной в руку.

Что же, полковник…

Ты пожал бурю, которую для тебя посеяли твои женщины…

****

Нет ничего удивительного, что улицы старинного городка, помнящие еще копыта лошадей и деревянные колеса телег, продержались намного дольше, чем асфальт, пусть и очень хорошего качества. Не удивительно и то, что поколения и поколения людей, ходивших по этой брусчатке, словно так и остались в том веке, целомудренно отводя взгляды от коротеньких топиков туристок, оголяющих "тюнингованные" пупки и крамольных шортиков, не оставляющих ничего тайного, от жадных мужских взглядов.

И, уж совсем нет ничего удивительного, что теперь в этом городе жили существа, лишь отдаленно напоминающие людей.

Длинноухие и красноглазые, от которых шарахались в сторону самые спокойные лошади и предпочитали держаться подальше все кошачьи, не взирая на возраст, пол и окрас.

Старое притянуло древнее.

Зря, очень зря этот город построили на месте непонятного капища, используя красивые, красновато-розовые камни, напрасно с любовью выкладывали ими фундаменты, ставили вместо ступеней и церковных оград.

Те, кто чувствовал — спорили до хрипоты, поминая всуе всю божественную силу, призывая в свидетели ангелов и колотя себя кулаками в грудь.

А потом, все, разом, попали под спокойное очарование камней и жизнь замерла, потекла величественной равнинной рекой, лишь иногда ускоряясь на войны и революции, революции и войны.

Далиэль Кон-Элитарр, "Второй среди равных", Элль города, с прищуром рассматривал белые корабли, печально повесившие свои паруса, спустившие реи и расставленные вдоль набережной длинной нитью, уходящей к границам города. Башня местечковой церквушки, открытая соленым морским ветрам, крикам чаек и утреннему туману — самое привлекательное место. Отсюда можно наблюдать за кораблями, любуясь своим "Эллуватиранааллем", по палубам которого бегают Младшие, содержа его в образцовой чистоте и порядке; можно, развернув упругие крылья, броситься вниз, к таким хорошо знакомым камням, поймать их поток, что не доступен глупым людишкам и взмыть в небо, радуясь безбрежному небу и полету; можно, вот как сейчас, устроится на перилах и задуматься перед очередной говорильней, что всем им предстоит очень скоро.

Человеческий запас оказался катастрофически мал, слаб, не вкусен, так и норовя встать на ступеньку рядом с ними, любыми средствами, путями и неправдами.

Те, кто мог прокормить — держались, сколько могли. Остальных пришлось отдать Младшим, с надеждой, что среди этого сброда найдутся те, в чьей крови остались крохи волшебного дара, способного разбудить в звере, хоть нечто, похожее на человеческую суть. Младшие охотились, развлекались и, так и продолжали оставаться зверями, понимающими лишь боль, рык-окрик старших или удар палкой — Хозяев. Появились и те, кто норовил огрызнуться на удар, не принимая наказание.

Строптивцев собирали в дикие стаи и отпускали на вольные хлеба, отпуская в края, где из корма остались лишь птицы, да люди, чьей кровью брезговали все.

"Скоро, скоро туманы сменятся холодными белыми снежинками и придется вновь уводить корабль к теплому и ласковому солнышку, пережидая зиму." — Кон-Элитарр, "Второй среди равных", покрутил головой, разминая шею. — "А за это время, город вновь потеряет часть своего очарования, обвалившись и вымерзнув, полопавшись от перепада температур и будет погрызен полчищами крыс, от которых нет спасения ни на земле, ни в море, ни даже на чудесных островах, на которых нас совсем никто не ждал!"

Расправив свои крылья, вампир спикировал почти к самой брусчатке, ловко обогнув торчащую из стены железяку, на которой раньше висел-болтался уличный фонарь, разбитый еще в первой волне паники, да так и не починенный, за ненадобностью.

Хлопок крыльев и кровосос прочно стоит на ногах, погасив скорость падения за один взмах своих черных, призрачных, крыльев.

Внизу пахло намного хуже.

Канализация, это чертово изобретение человечества, само человечество пережила лишь на одно десятилетие, засорившись, полопавшись от морозов и просто заполнив отстойники, о существовании которых, простые смертные горожане и представления не имели, а те, кто представление имел — пошли на корм в первую очередь, в виде откупных от всего города.

Завезенные специалисты из других местностей лишь разводили руками, пожимали плечами и бухались на колени, подставляя горло под укус. Справиться с напастью так и не удалось, отдавая дома нечистотам, один за одним.

Чертыхнувшись, Далиэль направился в городскую ратушу, в свой кабинет, с окнами, выходящими на свинцовые волны залива и постоянным ветром, сдувающим омерзительные запахи гниющего города.

Радуясь, что Младшим дозволено перемещаться лишь по окраинным улочкам, не приближаясь к центральным ближе километра, кровосос устроился в своем кабинете, сделав перед этим три дела — предупредил молоденькую новообращенную дурочку, сидящую у него в приемной, что его ни для кого нет, потребовал легкий завтрак и щелкнул выключателем электрокамина, наполняя выстывшую за ночь комнату, благодатным теплом.

Проклятье Младших, о котором узнали, только оказавшись на новом месте, поставило крест на ожидаемые привилегии для всех. Электричество Младших не любило, сразу испаряясь в неизвестном направлении. Пара АЭС, так и приказала долго жить, заразив вошедший на их территорию выводок, лучевой болезнью и отключившись, по причине совершенно полной выработки стержней и таблеток. Ни миллиграмма радиоактивного вещества! Словно торопливые Младшие стянули на себя все, что только могло быть и сразу же превратились расползающиеся лужи протоплазмы, испускающие вокруг себя убивающие зиверты излучения.