Шрифт:
Она высунулась в коридор. Прямо у дверей стояли три большие коробки с надписью Sony.
– Так, небольшой бизнес делаем. Мелочишка на мороженое, – пояснил он. – Скоро, кстати, приедет мой большой друг и заодно возможный будущий подельник, – тут он зашелся смехом, – Витя Смирнов. Он привезет нам что-нибудь выпить и поесть. Добрейший человек и очаровательный жулик, вот увидишь. Он тебе обязательно понравится. А пока айда на кухню пить кофе!
Не заводить же с ним душеспасительные беседы о рисках спекуляций с иностранцами! Не маленький уж. Ирка согласно кивнула.
– Сейчас сварим, как любит Марго – моя тетка, – сказал он, пересыпая кофе в старую деревянную кофемолку с кривой медной ручкой. – Кофе надо молоть не спеша, исключительно в ручной кофемолке, желательно с керамическими жерновами, как в этой. Так зерна перетираются, а не дробятся и не бьются, и все эфирные масла остаются, а не сгорают, как в электрических кофемолках… Для Марго это целый ритуал. Она забавная у меня, хорошая и очень одинокая, – он поставил джезву на огонь, предварительно чуть обжарив кофе. – Марго – однолюбка, по мужу она, представь себе, княжна Лопухина… Кстати, муж ее у вас на филфаке преподавал. Литературоведение. Она выскочила за него еще студенткой. Это квартира его родителей. Точнее то, что от нее осталось… Раньше на этаже было лишь по одной квартире, а при советской власти соорудили перегородки – нарезали по три-четыре. Хорошо, что в случае с его родителями именно нарезали, а не превратили в коммуналку. Они врачами были, кому-то из главных большевиков шибко нужными, но до поры до времени… В блокаду умерли от голода. А муж Марго, мой дядя, несмотря на то что воевал и дважды был ранен, пошел в 52-м по какому-то сфабрикованному делу, попав в очередную волну репрессий на науку, и вроде срок и небольшой схлопотал, но как-то сразу сник и быстро скончался. А может, уголовники зарезали… Знаешь, что удивительно: Марго ведь, как и мой папик, отнюдь не дворянских кровей, а держит себя как княгиня. С рабоче-крестьянской властью не заигрывает, в КПСС не вступает. Чего не могу сказать о родном отце. Он у меня обозреватель Гостелерадио, – на этих словах он кинул взгляд на Ирку. Известие ее никак не впечатлило, и он с облегчением продолжил: – И ездит по всему миру, останавливается в хороших гостиницах, вкусно ест и пьет, покупает молодой жене – та еще потаскушка! – красивые тряпки и тому подобное… Короче, на каждом шагу видит, что можно жить по-человечески. И эту человеческую жизнь он иронично и убедительно мешает с дерьмом… чуть ли не каждый божий день. С экрана Первого канала, сама ж, наверное, не раз видела. Дескать, недотягивает Запад до счастливой планки простого советского человека. А простой советский человек, уткнувшись дома в телевизор, во всю эту байду самозабвенно верит… вернувшись после работы с авоськой вечно гнилой картошки из овощного магазина и банкой кильки в томате, чтобы закусить лучшую в мире водку.
– Послушай, Боря, – прервала его речь Ирка, удивленная столь резким переходом от восторгов по поводу тети к неприязни по отношению к отцу, – ведь ты журналистику, считай, закончил. И вскоре пойдешь куда-то работать. О чем же ты писать собираешься? Открой любую газету – полный мрак, сплошное соцсоревнование и козни империализма! Или писать ты не собираешься? Будешь диктором в телевизоре?
– По крайней мере, постараюсь не быть проституткой! Куда б судьба меня не завела.
– Ну-ну! – насмешливо хмыкнула Ирка, – Не зарекайся! – встретив его негодующий взгляд, она незамедлительно перевела разговор на другую тему, хотя язык чесался пройтись по его напыщенному ответу. – Ты вот сказал, у отца молодая жена. Назвал ее потаскушкой. Чего так?
– Вообще-то я не люблю об этом… – не услышав ее возражений, он продолжил: – Мама умерла от рака совсем еще молодой женщиной, едва сорок исполнилось… я еще в школе учился, в десятом классе… А отец, понять не могу почему, не прошло и полугода, как женился на молоденькой редакторше из какого-то Урюпинска или Замухосранска. Чесалось у него, что ли, подождать не мог год-другой. И привел ее к нам домой… а там еще все мамино. Как он мог?! А девке этой только того и надо – отцовская известность, деньги, машина, квартира на Тверской, домработница. Женись он позже и не на такой шлюхе, я, может, сам бы за него порадовался… Короче, порешили, что учиться я буду в Ленинграде. Хрен с ним, мне от него ничего не надо. Раньше все сам и дальше буду все сам!
– Хочешь сказать, что поступил сам, и отец твой руку не приложил, и фамилия Журов свою роль не сыграла?
– Именно это я и хочу сказать.
Ирка изумленно на него уставилась – взрослый вроде бы мужик, а несет такую ахинею. Он искренне верит в то, что говорит? И допускает, что приемная комиссия факультета журналистики может не принять сына обозревателя Гостелерадио СССР, даже если тот полуграмотный дебил?!
– Раз сам, значит сам! – с готовностью согласилась Ирка и зачем-то добавила: – Игнат!
Выдержав с невинным видом его пристальный взгляд, она подошла к раковине сполоснуть чашки. Тут и пришел Витя Смирнов. Пару минут он громко сокрушался по поводу синяка, затем голос его затих, и вдруг Витя словно вырос перед глазами. Он вручил ошеломленной Ирке букет чайных роз, после чего снял кожаный плащ, чего как бы по забывчивости не сделал в прихожей, и небрежно бросил его на спинку стула. Под кожаным плащом на тугом пузике трещал застегнутый на одну пуговицу кожаный (!) пиджак, надетый на джинсовую рубашку! Пиджак был слегка маловат, но это ничуть не смущало Витю, более того, он лучился гордостью и довольством от своего боевого прикида. Ирка не смогла скрыть улыбку. «Виктор Михайлович», – представился он и оглядел ее с ног до головы. Как лошадку. Удивительно, что не попросил повернуться… Его беспардонность не только не разозлила, но, напротив, была Ирке приятна, столько одобрения читалось в его маленьких светлых глазках и радостной улыбке пухлых губ. Он провел рукой по волосам, как бы поправляя прическу, тем самым словно призывая присутствующих обратить внимание на то, как безукоризненно уложены его не самые густые волосы. Потом доверительно сообщил, что с утра помыл голову и чуть-чуть подровнялся у Фарбера.
– Шикарно, – подтвердила Ирка, впервые слышавшая эту фамилию, но без труда заключившая, что стричься у Фарбера престижно.
– Ах, совсем забыл! – Витя выскочил в прихожую и вернулся с парой шампанского. Уверенным движением открыл бутылку, разлил по бокалам – всем идеально одинаково. Ловко, но слегка театрально. Бросалось в глаза, что он рисуется, каждый жест и поза носили печать продуманности и подготовленности, вероятно даже, являлись результатом долгих репетиций. Что совсем не раздражало: человек кайфовал от выбранного амплуа. Чем-то он походил на подростка, из кожи вон лезущего, чтобы казаться взрослее.
– Витя, а пожрать ты ничего не принес? – без намека на претензии спросил Борис.
– Лучше сходим куда-нибудь.
– Куда мне с такой рожей? Смеешься? Да и на мели я.
Витя красноречиво скосил глаза в сторону Ирки.
– При ней можно! Ира уже успела познакомиться с Идрисом… да и про Хусейна знает. Кстати, о Хусейне… Ну не придурок ли! Представляешь, весь расфуфыренный такой, сам ко мне приперся. С товаром! Вот урод!
Витя неодобрительно покачал головой. Когда Господь, ну или там аллах, хочет наказать человека, то отнимает у него разум.