Шрифт:
Между тем прокурор уже снова открыл свою папку и, отыскав нужное место, сначала монотонно, а затем все более и более вдохновляясь, начал читать:
— … Она будет продолжать действовать и дальше, если и мы будем действовать так же, как до сих пор и не примем каких-то принципиальных, решительных мер. Не далее как вчера был принят ряд новых законов, подходящих как раз для этого случая, и я, как прокурор, именем закона, именем Чемоданов и от лица всех чемоданных жителей, требую применить эти новые, более совершенные законы, со всей строгостью…
— Правильно! Так их! Со всей строгостью! — закричали в зале.
— Тише, тише! — сказал судья. — Давайте соблюдать процедуру. Вы же слышали, что Степан Сергеевич сказал. Не надо его перебивать, а то он сложит полномочия, и что тогда? Пускай уж он выступит, а потом будем судить. Продолжайте, Степан Сергеевич.
— А что продолжать? — махнул рукой прокурор. — Сколько бы мы ни судили, а воз и ныне там. Корпорация продолжает действовать, по-прежнему в нее вовлекается большое количество чемоданных жителей, в том числе несовершеннолетних, которые, как признал сам ее руководитель — вы все это слышали, а Маргарита Илларионовна, надеюсь, внесла в протокол, — пополняют ее состав. Вот, у меня здесь так и написано, — он снова обратился к своим бумагам, — «Члены Корпорации Истины оставляют своих родителей, детей, родственников, бросают работу или учебу, не читают газет, не смотрят телевизор, отказались от нормальной жизни, полностью подчинились порядку и условиям нахождения в этой организации, — Прокурор сделал небольшую паузу и оторвал взгляд от текста. — Но здесь возникает законный вопрос: что же это за условия? Быть может, они совсем не так ужасны, как мы думаем? Быть может, нам не стоит так сокрушаться об этих людях? Быть может, мы напрасно о них беспокоимся? Быть может, они устроились не хуже нас с вами, и даже гораздо лучше?..»
Уж это точно! Неплохо устроились! — крикнули из зала.
Судья, бросив опасливый взгляд на прокурора, погрозил залу пальцем.
Не ломайте комедию, Федор Соломонович! У вас есть молоток, — раздраженно прошипел прокурор.
Ах да, забыл!
… и вместо того, чтобы сейчас сражаться за них и требовать справедливого наказания для главных организаторов этого массового психоза, — продолжал прокурор, обращаясь к публике, — не лучше ли нам самим последовать их примеру?
14. В зале поднялась настоящая буря. Судья взялся было за молоток, но прокурор остановил его жестом. Довольный произведенным эффектом, он на этот раз никого не призывал к порядку, а, спокойно дождавшись тишины, снова приступил к чтению:
— «…Итак, посмотрим, что же это за условия? Как следует из материалов дела, которые я внимательно изучил и исключительно на которых, а совсем не на личных своих симпатиях и антипатиях, я и строил свое обвинение, условия эти таковы. В организации проводятся многодневные семинары, в том числе ночные и круглосуточные, сон составляет всего четыре часа в сутки — и это только в среднем, а бывает, как я уже сказал, что и совсем не ложатся. Резко ограничено питание, из рациона почти полностью исключены жиры, белки и углеводы, практикуется так называемое вегетарианство…
— Протестую, — сказал Учитель. — От вегетарианства мы давно отказались.
— Но ведь практиковали?
— Ну и что! Это когда было? Вы бы еще потоп вспомнили!
— Не беспокойтесь. Вспомним и потоп, — многозначительно сказал прокурор. — Всему свой черед.
— Протест ответчика поддерживаю, — сказал судья. — Вы, Степан Сергеевич, с вегетарианством действительно перегнули. Они с этим давно завязали и чистосердечно раскаялись. Так зачем теперь попрекать? Как говорится, кто старое помянет… Тем более, мы кажется, за это их уже судили. Вы не припомните, Маргарита Илларионовна?
— Зачем припоминать? У меня все зафиксировано.
Маргарита Илларионовна оперативно подняла архивную документацию, которую, на всякий случай, всегда носила в своем планшете, и через минуту выдала исчерпывающую справку о том, когда и в каком составе суда рассматривалось обвинение против руководства Корпорации Истины в массовом вовлечении граждан в вегетарианство с применением недозволенных методов убеждения, какое по этому вопросу было вынесено решение, и даже назвала номер протокола.
— Вот видите, Степан Сергеевич, — сказал судья. — Я же помню, вегетарианство им уже вменялось. А вы опять вменяете, по второму разу. Это нехорошо. Суд должен быть объективным.
— А я ничего и не вменяю, — нашелся прокурор. — Я просто сказал. Чтобы напомнить.
Это был явный промах. Ответом на него был всеобщий дружный смех. Смеялись все поголовно: и Достигшие, и недостигшие, и верующие, и неверующие. Даже верующие других религиозных организаций, которые даже больше неверующих претерпели от Корпорации Истины, — и те весело смеялись. Не смеялся один Чемодаса, как по причине неосведомленности в предмете смеха, так и в силу своего особого положения. Судья, который, надо отметить, засмеялся первым, продолжал смеяться все время пока смеялись все, и даже когда все уже отсмеялись, все еще досмеивался, так, со смехом, и сказал:
— Степан Сергеевич! Ну, вы нас и насмешили! Спасибо! У нас, кажется, никто провалами в памяти не страдает. Если вы ничего не вменяете, так зачем мы здесь сидим и вас слушаем? Давайте лучше разойдемся. У нас ведь дел невпроворот. Надо на новом месте как-то обустраиваться, развивать производство. А мы все бросили, собрались здесь в полном составе, в надежде, что вы, как прокурор, предъявите что-нибудь свеженькое, тем более, что сами же всех заинтриговали, а вы, оказывается, решили устроить вечер воспоминаний…