Шрифт:
Прозвенел колокольчик, кучер взмахнул кнутом, и вагон быстро покатился по рельсам.
Да, не стоило жалеть пятиалтынный, чтобы получить такое удовольствие! Вагончик двигался ровно, как по настоящей железной дороге, мерно цокали подковами лошади, понукаемые кучером, позвякивал колокольчик.
От вокзала до Баилова мыса конка тащилась часа полтора. Остановок было много, сходили и садились пассажиры, а они все ехали — мимо старой крепости, Девичьей башни, похожей на огромный, высунутый к морю язык, и набережной Александра Второго, засаженной чахлыми, изнывающими от недостатка воды деревцами. По улицам сновали скупщики старья, держа на полусогнутой руке подержанные вещи. Лоточники выкрикивали название своего товара — фруктов, галантереи, прохаживались городовые в серых от пыли кителях.
Остро вдающийся в море Баилов мыс застраивался быстро. Рядом со старым доком для ремонта судов появилось здание центральной электростанции, призванной перенести промыслы с пара на дешевую электрическую силу, несколько жилых домов, водокачка, склады… Несмотря на воскресный день, строительная площадка кишела людьми с тачками, носилками и лопатами.
— Приехали, — весело сказал Авель и легко соскочил с низкой ступеньки вагона.
Через несколько минут к ним подошел молодой человек в студенческой фуражке, с портфелем в руке, и они отошли в сторонку от прохожих.
— Познакомьтесь, — сказал «горец». — Товарищ Иван… Товарищ Сергей… Продукты при вас? — обратился он к Сергею.
— Так точно, товарищ Авель.
— Давайте.
Сергей посмотрел по сторонам, достал из портфеля небольшую завернутую в оберточную бумагу пачку и протянул ее Авелю.
— Пока только пятьдесят штук.
— Маловато… А что случилось?
— Георгий заболел, и некому было набирать.
— Понимаю.
— Поправится — вернем долг.
«Горец» посмотрел на Фиолетова.
— Есть поручение, товарищ Иван… Конечно, вы вправе отказаться, потому что оно небезопасно, но я надеюсь на вас.
— Слушаю, товарищ Авель…
— В этой пачке листовки. Надо, чтобы они завтра же были расклеены в Балаханах.
…Утром Фиолетов поднялся еще затемно.
— Ты куда это собрался, Ваня? — спросила мать. Она всегда вставала раньше всех, готовила завтрак и сейчас забеспокоилась, подумав, что проспала, опоздала.
— На работу… Мне сегодня пораньше надо.
— Ох, что-то ты частенько стал уходить ни свет ни заря, — вздохнула мать. — Не к добру это… Кисель-то съел?
— Съел, съел, мама.
С вечера он попросил ее сварить на завтрак жиденький кисель и приспособил для него плоскую флягу, в которой отчим однажды принес водку, оторвал от старого полотенца тряпицу, чтобы мазать листовки киселем. Фляга помещалась в левом кармане, листовки — в правом, так что их легко было вытаскивать по одной.
— Хоть с работы-то вовремя приди, — крикнула ему вдогонку мать.
Ему нравилось выполнять поручения, которые давали то Вацек, то Лидия Николаевна, то Авель. Поручения были связаны с опасностью, с риском, и он знал об этом, по именно это, возможно, и составляло особую, жуткую прелесть. Раздавал открытки с карикатурным изображением царя. Хранил у себя пакет с «противуправительственной литературой». И вот сейчас готовился расклеивать листовки.
Ночью он конечно же прочитал одну из них. Впрочем, они все были одинаковые, напечатанные на осьмушке серой бумаги:
«Российская социал-демократическая рабочая партия. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Приближается наш пролетарский праздник — Первое мая.
Товарищи рабочие! Выходите смело на улицу, стройтесь в ряды! И как только гордо взовьется наше красное знамя, сомкнитесь теснее вокруг него и несокрушимой стеной оградите его от нашего общего врага… Покиньте же тротуары! Завладевайте скорее широкими улицами!
Долой самодержавие! Да здравствует политическая свобода!»
Балаханские улицы были еще безлюдны, пусты, но промыслы работали, для них не существовало ни ночи, ни обеденного перерыва, ни праздников. Надрывно гудели нефтяные фонтаны. Скрипели лебедки, булькала выливаемая из желонок нефть. Вечно горящие газовые факелы освещали копошащихся вокруг буровых людей, похожих на тени.
Фиолетов выбрал место потемнее, достал листовку, смазал ее киселем и прилепил к забору. Через час мимо пройдут сотни рабочих — со смены и на смену, — и кто-нибудь увидит, прочтет… Вторую листовку он приклеил к двери казармы. Это было рискованно — внутри всегда кто-нибудь бодрствовал, — но Фиолетов, казалось, забыл об осторожности и третью листовку оставил на стене конторы промыслового участка. На крылечке сидел старый сторож и мирно спал.
Фиолетова охватило радостное чувство удачи, когда все кажется выполнимым, все по плечу. Да и как было не радоваться! Он молод, здоров, в меру своих шестнадцати лет силен, и, главное, он делает сейчас полезное порученное ему дело. Он дал слово и держит его! И если на первомайский праздник выйдут рабочие Балахан, если они покинут тротуары и займут улицы, то в этом будет хоть маленькая, но и его заслуга.
Думая об этом, он не заметил, как очутился вблизи скважины, на которой работал Абдула, решил заглянуть к нему.