Шрифт:
— Пойдем в столовую. Потолкуем.
— О чем с тобой толковать? Дмитриев — дружок тебе? — он холодно глянул из-под седеющих бровей, сжал губы в узкий прямой шов. Смотрел он долго, испытующе, и Орлов понял, что от ответа будет многое зависеть.
— Мне тот дружок, кто помощник, — смекнул Орлов. — Вот ты мне поможешь, как товарищ Горшков посоветовал… — тут Орлов сделал расчетливо паузу, — и станешь мне не только соседом, но и другом.
Дверь на лестницу то и дело хлопала. Снаружи тянуло прохладой, желанной после душного зала. Бобриков тщательно застегнулся, аккуратно надел шапку, охлопал себя по бокам и двинулся к выходу, не кивнув никому.
— Дмитриев ушел? — выглянул из кабинета Горшков.
— Ушел, — ответил Орлов.
— Гм… Бобриков!
Тот развернулся в дверях и снял шапку.
— Передайте своему секретарю парткома, чтобы послезавтра к двенадцати прибыл сюда!
Бобриков с надеждой смотрел на затворившуюся дверь, потом обвел приемную враждебным взглядом и ушел.
— Да-а… Что-то будет, — мотнул головой зампредисполкома.
— Что такое? — встревожился Орлов.
— Да ты, брат, с неба свалился! Небывалый, должен тебе сказать, случай… Впрочем, спроси у Бобрикова, если он в состоянии говорить.
Бобрикова Орлов догнал на улице, но спрашивать его о каких-то там неприятностях не хотелось, да и могут ли сегодня существовать неприятности значительней, чем надвигающаяся бескормица в «Больших Полянах» — совхозе крепком, многообещающем, теснящем уже «Светлановский»? Нет, таких неприятностей существовать не может.
— Ну, так что, Матвей Степаныч, пообедаем да и домой? — осторожно подводил сачок Орлов, прикидывая между тем, сколько денег у него в бумажнике, хватит ли…
— Не до обедов тут! Паразит! Свинья! Кормовой огрызок! Я его в сенную труху сотру!
Бобриков стремительно двигался к машине, по обыкновению покидывая в разные стороны носками меховых ботинок, будто распасовывал налево и направо мячи. В сторонке стояла группа шоферов. Они озорничали от скуки — поталкивались, подсекая друг друга на скользком ледке, беззаботно смеялись, если кто не устоит. Как только появился Бобриков, из толпы вырвался молодой шофер, недавно вернувшийся из армии и бывший у директора на подхвате. Под взглядом строгого хозяина он двигался к машине с ускорением.
— А кто за тебя прогревать мотор будет? — сорвался на него директор, огибая «Волгу».
— Матвей Степаныч, поедем на моей! — весело предложил Орлов. — Я сам вожу.
— Нет уж! Я еще хочу эту пятилетку доработать. Не знаю, как ты, а я еще не один эшелон молока дам державе!
«Державе! — скрыл улыбку Орлов, но глаза его сузились весело. — Держава — державе! Ничего, ничего-о… А совхозик-то твой скоро обойду».
— Прямо домой? — спросил Орлов.
— Какой тут дом! На молзавод надо.
— Маршрут совпадает!
Орлов весело — еще не все потеряно! — прошагал к своему бордовому «Москвичу», открыл помятую дверцу и без прогревания рванул своего работягу с места, погнал за палевой «Волгой» на окраину городишка. «Держись, Держава, держись!» — почти вслух и по-прежнему весело думал Орлов, легко настигая ушедшую вперед машину. Он был доволен тем, что затянул директора-соседа на разговор о кормах в присутствии самого секретаря, а раз так случилось — Держава не посмеет отказать. Не должен. Радовало и то, что удастся еще стрельнуть машин девять сена в пригородном совхозе в обмен на семенную картошку, за которой нынче, по слухам, охотится чуть ли не каждый второй совхоз. Об обмене договорился новый зоотехник Семенов, только что пришедший в его совхоз из «Светлановского», где он, добросовестный и старательный работник, специалист с четвертьвековым стажем, не поладил-таки с Бобриковым.
На молзаводе Орлов никак не мог найти момент, чтобы обговорить дело с соломой, хотя настроение Бобрикова заметно улучшилось. Он уверенно выхаживал по двору молзавода, перекидываясь с «молочником» короткими фразами бывалых, хорошо знающих друг друга людей, и то, что Орлов должен был ходить за ними от кабинета к приемному пункту, от «приемки» — в бухгалтерию, оттуда — через двор к машинам, казалось, забавляло Бобрикова, тешило его самолюбие. «Водит, как на спиннинге…» — пришло сравнение, но все же Орлов чувствовал себя рыбаком, судаком же казался Бобриков, под него требовалось умело подвести сачок.
— Видал? — дернулся «судак». — Меня обошел по надоям, а солому продать просит. Смотри, смотри, какой бравый директор! Орел! — кивнул на Орлова, и «молочник», маленький розовый человечек, вечно смотрящий в землю, как больной барашек, поднял голову, посмотрел и тихонько кивнул.
«Тешится, кретин!» — Орлов сжал кулачище в кармане, а вслух спокойно сказал:
— С кормами у меня порядок!
— Да-а? А соломки захотел от хорошей жизни? — мелким бесом лягнул Бобриков.