Шрифт:
Загнали диверсантов в большую березовую рощу. Позади них — бурная широкая река. Если сунутся в воду, всех перестреляют.
Справа и слева — кустарник, осины, мочажник, камыши, непроходимое болото. Всюду еще стелются по земле и висят на ветках ночные сумерки, а здесь, в березовой роще уже утро. Березы излучают много света. Каждая светится своим белым-пребелым стволом. Всем хороши березы, но воевать среди них плохо. Здорово выделяешься на их фоне. Беда! Но что делать? Маскироваться некогда. Надо наступать. Плохо пограничникам, но и нарушителям не сладко. Они тоже отлично видны.
Смолин вошел во вкус боевой жизни солдата-стрелка. Не подставляет себя под пули. Не стыдится брюхом утюжить землю: переползает по канавам там, где они есть. От пенька к пеньку. От дерева к дереву. По молодой траве. Иногда поднимается, рывком бежит. Прячется за толстыми стволами. Лежит, стреляет короткими очередями, прикрывая товарищей, бегущих впереди. Потом он бежит, и его прикрывают.
Действует Смолин как все. Молча. Разговаривать некогда и не с кем. Все делом заняты. Постреляет две-три минуты лежа, мысленно проложит зигзагообразную дорогу вперед метров на двадцать, вскакивает и перебегает и опять стреляет.
Все ближе и ближе река и залегшие на ее плоском берегу нарушители. Скрыться им негде. Еще пять-десять минут боя, и все будет кончено.
— Эй, вы, сдавайтесь!..
Голос командира заставы, усиленный мегафоном, гремит на всю рощу. Диверсанты отвечают огнем. Пограничники бросаются в последнюю атаку.
«Я должен добежать вон до той старой березы», — думает Смолин. Приземляется и строчит по кусту, под которым клокочет оранжевый огонь. Еще и еще раз пригодилась ему снайперская наука, через которую прошел в первые годы войны. С куста падают молодые листья. Глохнет огонь. Подавлен.
Смолин оглядывается. Ищет еще живую сопротивляющуюся точку и не находит.
Там и сям чернеют неподвижные тела. Кажется, все. Тихо. Издали доносится голос кукушки. Пахнет речной сыростью. Где-то дятел долбит дерево. Товарищи Смолина один за другим поднимаются, выходят на берег. Разговаривают. Разглядывают убитых. А Смолин все еще лежит. Ему почему-то удобно, тепло и хорошо на сырой весенней земле. Лежал бы и лежал весь день.
— Смолин!.. Где Смолин?! — спрашивает командир.
— Я здесь, — откликается старшина.
Пытается встать, но не может. Правая нога одубела, не слушается. Глянул на нее Смолин и не узнал. Какая-то она длинная стала, набухшая, тяжелая. Через голенище хлыщет кровь. Неужели ранен? Когда? Где? Только что? Или раньше?
Много крови потерял Смолин, пока попал на операционный стол. Тяжелое ранение в бедро. Потянулись нудные, душные дни в госпитале.
Сегодня, брат, я пообщался с делом рук твоих и через него с тобой. И спешу написать тебе об этом.
Комендатура получила новенький «газик». Первый в наших краях. Самого последнего выпуска. Дюжины две солдат облепили его со всех сторон. Рассматривали. Изучали. Сравнивали с довоенными машинами. Хвалили новинку. Представляешь? Был и я среди любопытных. Потрогал руль, заглянул в мотор, постучал кулаком по скатам. Не автолюбитель я, как ты знаешь, но все-таки раскумекал, какой добрый подарок твой завод преподнес стране. Хорошую машиночку сделали вы, черти полосатые. Молодцы! И ты, конечно, вложил в нее свой труд. Горжусь и завидую.
Ходил я вокруг твоего «газика» и о тебе думал. Однолетки мы с тобой, дружим с малых лет. Когда-то собирались всю жизнь топать по одной дорожке. Не вышло. Я попал в действующую армию, ты — в трудовую. Я стал пограничником, ты — фрезеровщиком. Но не ты и не я не жалеем, что так получилось. Тебе хорошо живется, и мне неплохо. Все вроде бы устроилось добре. Не собираюсь я менять свою профессию. Видно, на роду мне написано быть следопытом.
Так почему же сейчас, глядя на твою машину, я позавидовал? И тебе, Витя, я позавидовал, и твоему рабочему месту. Ты, Витя, производишь своими руками самые нужные вещи. Для людей. Ездят они на замечательных машинах, сделанных твоими руками, и добрым словом вспоминают тебя и таких, как ты. Все, что ты делаешь, можно увидеть простым глазом, пощупать. А я солдат. Работаю, конечно, не меньше твоего, с пользой, конечно. Но все-таки не оставляю позади себя вспаханной земли или горы угля, пшеничного поля или слитка стали, сукна или кирпича, молока или вина.
Ты меня понимаешь? Да, брат, да!.. В душе я закоренелый труженик: пахарь, токарь, кузнец. Оттого вот и тебе позавидовал. И не только тебе. Прочитаю в газете о подвиге шахтеров — и туда, в Донбасс меня потянет. Услышу, как в Магнитке вкалывают — хочу быть там.
Увижу новый шагающий экскаватор Уралмаша — жалею, что не придется на нем работать.
Вот какие пироги.
Аргон Аргонович
Зарубцевалась рана Смолина. Еще нестерпимо свербит, но ходить уже можно без палки. Пока чуть прихрамывает — не беда! Вернулся он к своим, на границу — и сразу же к Николаеву. Старший лейтенант смотрит на Смолина так, будто сто лет не видел.
— Ну как, Саша, вволю отдохнул?
— Пошел он, этот отдых, подальше!
— Не надо было подставлять себя под пулю.
— В другой раз умнее буду.
Поговорили они так немного, позубоскалили, а потом Николаев говорит:
— А я вам, товарищ старшина, сюрприз приготовил. Цвет у него — желто-коричневый. Подсолнух с йодом.
И ждет, что скажет Смолин. Тот спрашивает:
— Какой такой сюрприз? Горький или сладкий?
— Завтра все узнаешь. Потерпи.
Потерпел. На другой день с утра во дворе появился гость с соседней заставы. Инструктор службы собак Алексей Пешаков. Рядом с ним на поводке собака. Увидев Смолина, Алеша засмеялся — рад его видеть!
— Здорово, Саша! Выздоровел? Соскучился по границе?
Смолин молчал, но Пешаков опять засмеялся, будто услышал от него остроумный ответ.
— Конечно, соскучился. Чудак я человек. Спрашиваю у голодного, будет ли хлеб жевать.
Встряхивает поводком, кивает на своего спутника — голенастого, желто-коричневого, с глупой мордой щенка.
— Как на твой следопытский взгляд, Саша, хороша собачка?
Смолин взглянул на нее.
— Ничего песик.
— И только? Да ты посмотри получше! Как следует посмотри.
— А зачем? Покупать не собираюсь.