Киле Пётр
Шрифт:
Но это был земной вариант ее судьбы, ибо еще при ее жизни он прознал, что его мама - фея, в чем доподлинно убедиться у него был случай. Надо сказать, отец сделал ему рогатку, и он принялся стрелять из рогатки камешком по птицам и поднял страшный переполох в пернатом царстве. Ласточки и воробьи, собираясь в огромные стаи, повели войну между собою.
Мама поняла, в чем дело, и велела ему взглянуть в ее глаза: «Не бойся, - сказала она.
– Взгляни с полным доверием и с любовью, если любишь меня больше, чем кто-либо, как я тебя люблю. Я тебя плохому не научу». Он заглянул в ее глаза - перламутровый блеск ее глаз с золотинками проник в его душу. Он вздрогнул, трепет пробежал по его телу. Взволнованный, он отправился неведомо куда.
Он шел берегом реки, кажется, впервые сознавая, какой чудный, скромно приветливый мир перед ним. Вода сияла и переливалась, а в ней, у самой полоски песка, галька светилась, как россыпь драгоценных камней. Над полосой песка выше, горячей на солнце, как летом в зной, вились бабочки - белые, красные, желтые, всевозможных расцветок, одна краше другой и причудливей!
В кустах леспедецы, перелеска и в рощице ив то и дело взлетали, вспархивали, уносились куда-то, возвращались тотчас - птицы, некоторые никогда ранее не виданные им, и распевали врозь и хором вовсю, переговариваясь, перебраниваясь при этом и даже весьма зло, сердились или принимались пересмешничать, явно подразднивая друг друга, смеялись, от хохота даже теряли равновесие и свешивались с ветки вниз головой.
Он опустился на теплую землю передохнуть. Птицы между тем продолжали распевать и явно переговариваться о чем-то, вступая в некий спор наперебой. Впрочем, речи звучали как-то совершенно ясно. Много было пустой болтовни, семейных раздоров, расчетов на будущее, у кого сколько птенцов выведется, а кукушка снова подкинула свое яйцо в чужое гнездо и кукует, чтобы птенец на ее голос скорее вылупился и окреп, в чужом семействе держись начеку, иначе заклюют.
Ах, о чем только не толковали птицы! Или он спал, и это всего лишь сон? Но сны забываются скоро, а он помнил пение-воспоминания нескольких птичек, синих соловьев, какие водятся только на Дальнем Востоке. Они, кажется, встретились впервые за много-много лет, а может быть, столетий, потому что заговорили о событиях, о государстве, об императоре, о которых никто не слыхивал. Им не верили, но вот один синий соловей подтвердил слова другого, и они даже обнаружили родство между собою, поскольку оказались детьми из императорского дома, правда, кто-то из них родился у первой жены государя, а другой - у наложницы и все равно заявил, мол, он тоже принц.
И правда. Его мать оказалась китайской принцессой, захваченной в плен. Однако распри в императорском доме и набеги кочевых племен разрушили цветущее государство. И два принца умерли детьми, их души отлетели и воплотились в синих соловьях.
– Это не самое удивительное, - вдруг подала голос иволга, - из того, что привелось мне пережить. Войнам не было конца, эка невидаль!
– Что же тебе привелось пережить?
– спросили в один голос соловьи.
– Плод тайной любви, я прежде всего сама пережила любовь!
– с великой грустью протянула иволга.
– Моя мама была феей. Правда, она выдавала себя за заморскую принцессу из страны, не то ушедшей под воды океана, не то вознесенной в поднебесье. Сказывали, что, будучи еще совсем маленькой девочкой, она умела писать и читать и обучала письму и чтению детей и взрослых, и с ее именем связывают расцвет искусств и наук в Золотой империи. Не успела она вырасти, красота ее затмила славу ее ума и учености. Женихи из самых знатных семей, включая и императорскую, домогались ее руки, видя все счастье в обладании ею. Она-то считала, что ее красота, если столь чудесна, принадлежит всем и никому в отдельности, как красота природы и мироздания. Ее уже не слушали, как прежде, вспыхнули распри и междуусобные войны, ослабившие великое государство, и оно вскоре пало при нашествии варваров.
– А что сталось с принцессой?
– спросил один из соловьев.
– Ведь я помню ее. Я учился у нее письму и чтению.
– Когда явился Дух войны в нашем чудесном саду, все загорелось вокруг. Мама, схватив меня, унеслась, как птица. Но было уже поздно. Я задохлась в дыму, душа моя отлетела от тела, под тяжестью которого фея упала в ущелье и разбилась насмерть, как я решила тогда.
– Она не убилась? Фея жива?
– воскликнули соловьи.
– Я думаю, да!
– отвечала иволга радостно.
– Если ныне и здесь мы с вами обрели память и речь, значит, фея поблизости!
– Приветствуем ее!
– хором провозгласили синие соловьи, и к ним присоединились все птицы в округе. И зазвенели они на все лады, звучали как будто и стихи, удивительные стихи из антологий, хотя слов нельзя было разобрать.
Казалось, он заснул - под легкий шелест весенней листвы, плеск воды и звонкое пенье птиц - и тут, точно по зову, он вскочил на ноги и вошел в лес, где вступил тотчас на старинную тропинку, скорее даже проселочную дорогу, некогда весьма ухоженную, а теперь отчасти заросшую кое-где травой и кустами, очевидно, меж камней, искусно и плотно уложенных. Все говорило о том, что здесь был сад, запущенный и давно забытый. Деревья густо проросли вокруг, увитые к тому же лианами и лозой винограда, и все же ощущения, что ты в тайге, где, как в море, одному оказаться всегда тревожно, не возникало; и он не удивился, услышав голоса - мужской и женский.
Женский, столь знакомый, взволнованно и со страхом словно жаловался: «Владыка! Ведь этого никогда не бывало, чтобы ласточки воевали с воробьями, а синички с соловьями, это же не хищные птицы? Что же будет?»
– Это очень прискорбно, - проговорил мужской голос, по всему, старца.
– Тем более прискорбно, что это твой сын затеял раздор в птичьем мире.
– Муж тоже меня беспокоит. Я не могу с ним поладить, поскольку мое превосходство и моя красота вызывают у него нередко лишь злобу, а не послушание и стремление к совершенству. Он может ненароком, в исступлении, в какое иногда впадает, убить меня и вообще наделать много бед.
– Тебя невозможно убить. Ты бессмертна.
– Я боюсь за него, за его душу. Я боюсь за сына.
– Тебе придется их оставить. Срок и так близок.
– Я так мало успела сделать.
– Время неблагоприятно. Ваша разлука неминуема.
– Владыка! Я передала свою душу, если не всю, то сколько смогла, моему сыну.
– Бесценный дар!
– воскликнул старик пораженно.
– Что ты наделала, дочь моя?
– с ужасом произнес после небольшого молчания он.
– Если твой сын глуп, это ему не поможет.