Шрифт:
Деньги — это все ваши желания и вся ваша гармония!
Вы — рабы денег!
Я спокойно выслушал этот краткий монолог; а потом внес в него свой корректив:
— Девочка, гармония — это умение сосуществовать со своими желаниями на равных.
— Мы не дураки! Мы, в отличие от вас, не сдадимся вещизму! — повторила Злата, не приняв мою шутку; и в ответ на ее слова я просто спросил:
— А с чего же ты взяла, что мы сдались вещизму?
— Я по радио слышу это каждый день.
И по телевизору об этом говорят, чуть не в каждой программе, о том, что вещи закрыли вам все.
Загромоздили все ваши мысли.
— В каждой программе, кстати сказать, созданной нами, — напомнил я маленькой спорщице.
— Ну и что, что вами?
— А то, что мы такие глупцы, что, еще не опробовав радость хороших вещей, еще не насладившись ими, да и не распробовав их на вкус, мы объявили вещи врагами.
Недавно я был в Швейцарии.
Швейцарцы ходят не в том, что красиво, а в том, что удобно.
Но они живут среди красивых вещей уже не первое поколение, и их безразличие понятно.
А мы?
Еще толком и не попробовали жить красиво, но уже решили, что красота — это бессмысленная цель.
И вещи предстали пороком.
Но эту бессмысленность и порочность вы не обнаружили, не открыли, а просто повторили за нами.
Кстати, не где-нибудь, а стоя в очереди за тряпками в бутиках или на вещевых рынках.
Это уж — каждый по своему карману.
Это не вы осудили вещизм, назвав его неправильным.
Это мы его осудили, так и не поняв того, что жить красиво — это и есть жить правильно.
Это мы ругаем потребление, еще не научившись на него зарабатывать.
Забыв, что цивилизованные люди — потребители.
— Ага, — Злата для большего эффекта выражения даже приоткрыла рот, — на рынок за картошкой в норковой шубе — это ваше представление о потреблении?
— Ага, — передразнил я ее, а потом сказал серьезно, хотя по-прежнему улыбаясь:
— Наша женщина несет свою норковую шубу, потому что она зачастую у нее первая.
Ну как тут не надеть ее и не продемонстрировать окружающим то, что эта шуба у нее есть?
А швейцарка идет на рынок в душегрейке, потому что все окружающие отлично знают, что у всех швейцарских женщин есть соответствующие шубы.
Я помолчал совсем недолго, потому что мне показалось, что позиции моего поколения еще недостаточно отстояны перед этой девочкой:
— Ваше поколение не хуже и не лучше нашего.
Просто подчиненный эволюции мир, в котором вы живете, — иной.
Не такой, каким был наш мир.
Как мир, в котором формировался я, был не похож на мир моих дедов.
И у вас нет ни малейшего повода гордиться собой перед нами, потому что это не вы изменились, а изменился мир.
И изменяем этот мир мы вместе; но все лучшее, чем вы пользуетесь, изобретено поколением ваших родителей. А вы просто лучше нас научились применять изобретенное нами, потому что за вами есть наш опыт.
Как ваши дети лучше вас применят то, что изобретете вы.
Снобизм каждого поколения заключается в том, что она считает себя исключительным.
Мудрость каждого поколения в понимании того, что оно — обыкновенное.
Я говорил все это девушке из поколения моих детей, понимая, что говорю не всю правду. Ведь сами мы были из поколения, уже преданного нашим прошлым и еще не принятого нашим настоящим.
И нынешний мир для нас не дом, а ярмарка.
— Нет уж… — Злата продолжала возражать по инерции, и я чувствовал это. — Это для вас, а не для нас, колбаса — это все.
— Милая доченька, я, конечно, упрощаю, но — право высказывать свое мнение и возможность выбирать любимый сорт колбасы — это и есть нормальная жизнь.
Только мы этого не поняли.
А вы — повторили вслед за нами.
Мы — дети прошедшего времени.
А вы — его внуки.
— Кстати, — добавил я без всякой паузы на размышление, — наличие духовных ценностей не противоречит рынку.
Отсутствие духовных ценностей — противоречит развитию.
— Зачем же тогда вы сотворяли своих кумиров? — Злата выложила на стол, на котором происходила наша игра, один из своих последних, но неубиваемых, на ее взгляд, аргументов.