Шрифт:
В нем взяло теперь верх лукавство крестьянина. Он сделался почти фамильярным и потерял свой обычный почтительный «стиль».
— Ни за кого не ручаюсь, черт побери, ни за себя, ни за других!
Но, так как Лионель уже во второй раз выслушивал намек на то, что он сам мог быть субъектом с «переменным сознанием» (в первый раз у префекта полиции), его неприятно поразила подобная гипотеза. Настроение его сразу испортилось.
Ворота замка были широко раскрыты.
Управляющий Эртбуа выбежал навстречу. По крайней мере, он проделывал все движения так, как будто бежал, ибо полнота его разбитого ревматизмом тела не позволяла ему обогнать даже человека, идущего шагом.
Отставной фельдфебель, весь в орденах, Эртбуа обращал на себя внимание своей красивой головой старого служаки. Этим он был обязан исключительно своим бакам, которые отпустил, покинув службу, и седым усам, которые, вероятно, выдержали русские морозы во время отступления в 1812 году. Пережиток великой армии, он всем своим внешним видом чрезвычайно подходил к тому, чтобы охранять покинутый замок.
Мадам де Праз пригласила на службу Эртбуа после смерти госпожи Лаваль, когда Жильберта начала выказывать неприязнь к Люверси и определенное намерение в него больше не возвращаться. Эртбуа внушал ей доверие.
Управляющий принял посетителей, рассыпаясь в любезностях.
Лионель и Обри, не теряя времени, вошли в ворота замка, все окна которого были раскрыты навстречу прекрасному июньскому утру.
Это было очень красивое старинное здание эпохи Людовика XIV. Два корпуса, выдвинутых вперед, огибали справа и слева парадный двор. В глубине находился главный корпус, состоявший из нижнего и первого этажей, а над ними виднелась крыша с мансардами, над которыми высились трубы. Стены исчезали под густой завесой из дикого винограда.
Оба посетителя не сразу вошли внутрь. Они обошли снаружи правое крыло, которое отделялось лужайкой от оранжереи, длинного и низенького строения с дюжиной округлых окон с мелкими стеклами. Дойдя до угла замка, откуда открывался вид на полузапущенный парк, они остановились.
Здесь была комната госпожи Лаваль. Она образовывала угол. Одно из окон, западное, выходило в оранжерею, другое, которое было на фасаде, глядело в парк, на юг. Первое из этих окон в роковую ночь оставалось полуоткрытым за запертой ставней — сплошной железной ставней с «сердечком».
В этом месте почва слегка опускалась вниз, и поэтому фундамент здесь был выше, чем в других местах, настолько, что эти два окна нижнего этажа были на высоте почти двух метров от земли, так что человек не мог бы их достать рукой.
Мостовая между комнатой, где спала мадам Лаваль, и оранжереей, где была заключена змея, — пространство около двадцати пяти метров, — была залита асфальтом.
— В конце концов, — прошептал Лионель, — та версия, на которой остановились, самая правдоподобная… Чем внимательнее всматриваешься, тем больше убеждаешься в возможности этого… Змея выползает из ящика; высунувшись из оранжереи, она замечает освещенное «сердечко», приближается к нему, ползет по плющу… Я только не могу себе объяснить, как Жильберта не слышала шелеста листьев…
— О, господин граф, — заметил тонко Обри, — тишина в деревне состоит из множества звуков…
— Я не понимаю, как она могла ничего не слышать, если змея ползла по листьям до «сердечка». Посмотрите, Обри, окно будуара находится метрах в четырех от окна теткиной спальни. Значит, моя мать и кузина находились совсем близко от того места, где ползла змея, Моя мать хорошо помнит, что она оставила в будуаре, так же, как в комнате тетки, за закрытой ставней открытую половину окна. И тринадцатилетняя девочка с тонким слухом, взбудораженная, нервная, какой тогда была Жильберта, прислушивающаяся к малейшему шороху в комнате больной, должна была непременно услышать ползание змеи. Очевидно, змея вползла в комнату через «сердечко», но я сомневаюсь в том, что она добралась до этого «сердечка» по стене и плющу…
— Значит, ее кто-нибудь просунул?
— Не знаю. Это возможно. Я когда-то читал подобный рассказ…
— Но тогда, господин граф, ее должны были просунуть совершенно бесшумно…
— Да, Обри. Приходится допустить, что человек, просунувший змею, произвел меньше шума, чем если б она сама ползла по плющу. И сознаюсь, что это чрезвычайно трудно допустить, принимая во внимание высоту этих «сердечек».
— Еще бы! — сказал Обри с довольным смехом.
Они отошли немного от дома, чтобы осмотреть издали угол замка, где произошло таинственное происшествие.
Через открытые окна, выходящие в парк, они увидели комнату госпожи Лаваль, бильярдную, потом гостиную, столовую, курительную, причем четыре последние комнаты не представляли для них никакого интереса. Налево, в западном флигеле, видны были подряд: «знаменитое» окно мадам Лаваль, затем окна будуара, комнаты Жильберты и умывальной, заканчивающей собой ряд комнат в боковом корпусе, упирающемся почти в самые ворота.
— Послушайте! — сказал вдруг Лионель. — Кто занимал комнату на первом этаже над спальней тети?