Слушаю вас!

— Добрый вечер! — отозвался гость, поднимаясь с кресла. — Я — епископ города Киева, отец Серафим.

Граф вздрогнул:

— Серафим!

Впервые за многие годы граф ощутил холодок страха, потому что приезд Серафима мог означать только одно.

— Да, ты все понял правильно! — грустно произнес Серафим. — Святая церковь устала от творимых тобой беззаконий и я здесь как вершитель правосудия.

— Хорошо! — согласился граф. — Присаживайся, поговорим: приговор еще не произнесен.

И, усевшись за стол красного дерева, показал на кресло напротив.

— Если тебе так удобней — с непонятной усмешкой сказал Серафим, выполняя просьбу Мудрака. — Твое противодействие нашим планам мы ощутили давно: когда было захвачено поляками и исчезло без следа направлявшееся в Киев русское посольство, когда кто-то склонил к измене гетмана Демьяна-Многогрешного, закончившего свою жизнь в Сибири, когда стража неприступной крепости Каменки открыла ночью ворота турецкому войску.

— Все — из-за денег, без политических симпатий, — перебил Серафима граф. — Доходов имения не хватало, а нужно было собрать приданное дочерям. Поэтому брался за любую работу: деньги не пахнут.

— Деньги пахнут всегда: потом, которым их заработали. Твои деньги пахли изменой.

— Я жил, стараясь никого не трогать, а если задевали меня — защищался.

— Защищался — но как? У помещика Трясовского, подавшего на тебя в сеймский суд обоснованную жалобу, ты возбудил раковое заболевание, и помещик умер за день до суда; мешавшего тебе в свите короля Казимира шляхтича Венцовского загрызли собственные собаки.

Серафим вздохнул.

— Когда-то для защиты многострадальной Украины нас, горсточку юношей, научили страшным по силе умениям, — я, кстати, как и митрополит, убежден, что школ, подобных «серым ангелам», церковь создавать не должна. Но дело было сделано: пусть не во всем благое и не всегда совпадающее по результатам с целями. Но ты предал идею этих людей и мощь, взращенную для борьбы за Отчизну, бросил на поддержку трухлявого особняка и благосостояния своего семейства.

Серафим посмотрел на графа:

— Что скажешь, Вечеслав?

— Ничего, — Граф сидел бледный и угрюмый. — Говори, я слушаю.

— Ты похоронил Марию на церковном кладбище? — неожиданно спросил Серафим.

— Там, — кивнул головой граф. — И это подтверждает, что ведьмой она не была, — иначе церковная земля ее бы не приняла.

— Да, Вечеслав: за секунду до смерти она перестала быть ведьмой, потому что с предсмертным выдохом передала свою злую силу тому, кто был рядом: тебе, Вечеслав, превратившемуся из «серого ангела» в колдуна и некроманта Мудрака.

Ты ведь после похорон Марии ни разу не зашел в церковь?

— Твоя правда, — согласился граф. — Что-то отбрасывало, не пускало. Но, поскольку мы заговорили о том времени, позволь мне кое что рассказать.

Похоронив Марию, я занялся ее бумагами, убедившими меня, что Мария была тайным агентом короля и выполняла его поручения, — как ты и говорил. Среди бумаг я обнаружил переписку Марии и короля, где излагалось следующее: отец Леонид и отец Антоний, вопреки приказу митрополита, начали готовить новый набор в школу «серых ангелов». Митрополиту сообщил об этом некто из действующих «серых ангелов», после чего митрополит решил ликвидировать Митрополянский скит: вместе с ее обитателями. Казаков привлечь к этому мерзкому делу остереглись, поэтому заплатили польскому королю, выделившему отряд драгун, который Мария довела до корчмы и передала под командование представителю митрополита.

Граф внимательно посмотрел на гостя:

— Получается, что человеком в маске, командовавшим далее драгунами, был ты, Серафим. А если так, то и колодец: твое изобретение. Не зря показались мне странными секретный знак в письме, проверочный камень и заранее приготовленная избушка с припасами, а также твой мгновенный рост в церковной иерархии. А с Марией: вы решили убрать ее моими руками?

— Ты не прав, — мягко ответил Серафим. — Переписка поддельная и готовилось для тебя, — если начнешь Марию подозревать. И мне жаль, что так получилось: с Марией и тобой. Наверно, поэтому все эти годы я сдерживал направленный против тебя гнев церкви, но сосуд переполнился, и я ничего не могу поделать.

Лицо Серафима стало холодным и злым:

— Я видел во сне, что ты попытаешься погубить полковника Тараса Самойленко, мужа своей дочери. Тебе это удалось?

— Надеюсь, — равнодушно ответил граф. Он давно знал неизбежность этого разговора и приготовился к нему — направленный Серафиму в грудь, под поверхностью стола был прикреплен заряженный пистолет, а кресло, в котором находился Серафим, после нажатия специальной пружины сбрасывало сидевшего в нем человека в глухой каменный подвал. Оставалось пустить это оружие в действие, но граф колебался, потому что, кроме детей, Серафим оставался на земле единственным близким ему человеком.

— Значит, я опоздал! — поник головой Серафим. — Тарас Самойленко был гениальным полководцем. Через год он должен был получить гетмановскую булаву, и наши аналитики предсказали, что Самойленко сумеет разгромить вражеские армии и сделать Украину независимым государством. А теперь все пошло прахом!

— Серафим! — глухо сказал граф. — Уходи: добром прошу!

— Не могу, — печально ответил Серафим. — Ты становишься опаснее с каждым месяцем!

— Тогда прости! — опустив руку, граф спустил курок пистолета. Раздался выстрел, но Серафим продолжал сидеть, спокойно глядя на графа. Выругавшись, Мудрак нажал на пружину: кресло не шевельнулось.