Шрифт:
Славка берет ее и, не разбирая дороги, уходит к ручью.
Тяжеловесы
Юрьев сидел за большим полированным столом и читал бумаги. Короткая стрижка еще больше подчеркивала его узкий высокий лоб с клинообразными залысинами.
Я подошел к столу и увидел в полировке себя и большую люстру. Он поднял тонкое исхудавшее лицо с холодными серыми глазами и побарабанил пальцами по настольному календарю. Новая манера появилась у шефа, отметил я. Раньше, бывало, выйдет из-за стола, поздоровается, улыбнется. Спросит, как дела или что-то в этом роде. А то прямо с порога начнет разнос. Теперь же молчит, даже сесть не предлагает. Берусь за спинку стула, отодвигаю.
— У меня к тебе серьезное дело, — говорит Юрьев и поднимается из-за стола. Ростом мы одинаковы, но он кажется выше.
— Ты ведь имел дело с тяжелыми поездами?
— Да, но не только я.
— Я тебя спрашиваю. Нужно провести тяжеловесы от Магадана. Считаю целесообразным поручить это дело тебе.
— Но ведь строго запрещено водить тяжеловесы по магаданской трассе.
— Решения на то и существуют, чтобы их обходить, — шутит без улыбки Юрьев. И разглядывает собственные руки, тонкие, цепкие пальцы. Одет он в безукоризненно сшитый костюм, неяркую рубашку. — Пойми, без котельной и трансформаторов нам не жить. Можно выбрать более легкий путь: реконструировать дорогу, расширить ее, сделать разъезды, съезды, построить мосты. Но на это, сам понимаешь, уйдет год-два.
— Значит, идете на риск?
— Иду. Но смотри, Дюжев, если провалишь, оборвешь хоть один мост — не сносить тебе головы! — Юрьев нервно дернулся.
Что тут было непонятного: завалишь негабарит — перекроешь единственную трассу, а это все равно что горло перехватить.
— Ну, все, иди, — сказал устало Юрьев, — желаю удачи.
…Стоял холодный январский день. Лес молчаливо подступал к самым домам. Сушины с обломленными макушками торчали над подлеском листвяка, словно старики-странники с непокрытыми головами. Я свернул с наезженной дороги и узеньким протоптанным в снегу коридорчиком стал добираться к своему дому. На крыльце меня поджидал Василий Андреевич Поярков.
— Слышу кто-то скрипит, а из-за сугроба не разберу. А я к тебе, Антон.
— Ну, и отлично, заходи.
— Ты понимаешь, дело у меня такое…
— А без дела так уж и вовсе нельзя? Чайку пошвыркать, разговоры поразговаривать.
— И это можно, а то через дорогу, можно сказать, живем, а друг друга не видим. Или время такое пошло, или сами мы виноваты? Может, двинуть тебя, Антон, как следует, гляди, в порядок будет, отбиваешься совсем от рук.
— Ну, давай залезай, не остужай избу-то.
— Избу? Хорошо, брат, говоришь — избу, родным тянет… — неповоротливо разворачивается в застывшем кожухе Поярков.
— Был, понимаешь, в общежитии сейчас, там в углу, в коридоре хлопец с рюкзачком пристроился, поговорили — глянулся мне он, так вот не поможешь ли? Знаешь, с жильем же ни к черту…
— Что-то не уловил я, какой-то хлопец, жилье. А я-то при чем?
— Ты понимаешь, Антон, хлопец тот…
— Ну, ясно, опять нашел заботу.
Вижу, что сейчас Поярков кровно обидится.
— Ладно, подходит такой вариант: устройство парня поручим Димке с Талипом, а пока веди его сюда, у меня поживет с Андреем.
Поярков согласно кивает, повеселел.
— И у меня к тебе дело. Собирайся в путь-дорогу.
— А долго ли голому собраться, подпоясался и готов. Весь я тут.
— А ты хоть ради любопытства спроси — куда, зачем?
— Что спрашивать? Надо, значит, надо. Котелок, топор, пилу брать?
— Погоди с котелком, давай обсудим, дело не простое.
Василий рукавицей смахнул снег с валенок. Пока я искал в кармане ключ и гремел крышкой почтового ящика, дверь распахнулась.
— Кто царапается? Обметайте снег получше, — и Славка притворил дверь, сберегая тепло.
Поярков сбросил с плеч полушубок и поставил его у двери. Кожух стал отходить в тепле и на глазах сник. Я поднял его и повесил на гвоздь.
— Ни к черту овчина, — стушевался Василий Андреевич, будто это его вина, что полушубок стоит колом. — Вот раньше были романовские шубы, что в тепле, что на морозе — хоть в ухо вдерни.
— То раньше, а то теперь. Теперь всяк в шубу лезет, а раньше берегли ее, лишь по праздникам надевали, — заступается Славка.
— Ты бы, Славка, чайку спроворил, гость у нас.
— Еще чего, чай у нас всегда пожалуйста, с пылу с жару, — он хватает фыркающий чайник, ставит на стол.
Мы с Василием Андреевичем моем руки и присаживаемся к столу. Кухонька узенькая, громоздкий Василий Андреевич едва втискивается между косяком двери и плитой, тянет к ней руки.
— Че, дядя Вася, кровь-то не греет, может, для сугреву по маленькой?
— Не стоит, Слава, не праздник.
— Была бы честь предложена. — Славка наливает большую кружку и придвигает Василию Андреевичу.