Шрифт:
…Многое Потанин видел, знал, помнил. Многое и я ему рассказал. Но о том злополучном дне, когда я, забыв о свидании с Алей, не чувствуя под собою ног, помчался в драматический театр, промолчал. Я увидел Елену Александровну в раздевалке. Она гляделась в узкое золоченое зеркало и поправляла свою пышную прическу, а рядом стоял сержант Потанин и держал ее плетенную из разноцветных жил сумочку. Он о чем-то ее спрашивал, она спокойно отвечала. Все так же, как в классе, только теперь лицо у сержанта было «не сержантским», оно было доброе и ласковое. А у Елены Александровны — всегда ласковое и доброе. Они и меня не увидели — они потеряли бдительность. И не могли догадаться, что за ними подглядывает тот человек, который всю неделю держал под матрацем парадные брюки и лежал на них не засыпая, когда стрелки часов над головой дневального уже перескакивали за полночь. Я мысленно разговаривал с Еленой Александровной, и разговаривал не по-английски. А теперь вот, закусив губу, пришлось попятиться к выходу и захлопнуть дверь драматического театра с улицы.
Я шел к автобусной остановке, думая о том, что нет счастья на земле, нет его и выше. И тут встретил Алю.
— Здравствуй, Сережа, — сказала она. — Я тебя целый час ждала. Видела, как ты зачем-то в драмтеатр пошел. Какой ты все-таки невнимательный, неискренний, суматошный и… вообще… — нетвердо выговорила она. — Ты всегда меня обижаешь и не видишь этого.
— Вижу, вижу, Аля, — неожиданно для себя признался я.
— Чего же тогда…
Голос ее дрогнул, сорвался. Я впервые в жизни увидел на лице девушки такую горькую печаль. Она отражалась в ее голубых, на миг застывших глазах. Ох, этот взгляд! Он сжимал мне грудь и рвал внутри на куски все самое тонкое, ненадежное. Я боялся шевельнуться, вымолвить слово. Вдруг Аля сейчас разревется? Что могут подумать люди? Не мог же я, курсант с авиационными погонами, обидеть девушку. Аля опустила голову, а потом еще раз подняла, глянула на меня, как бы подтверждая свои мысли, проверяя свое впечатление, резко повернулась и пошла к автобусной остановке. Я стоял дурак дураком. Таким глупым, никчемным и трусливым казался я сам себе. Не хватило у меня ни ума, ни смелости, чтобы догнать ее, повернуть и успокоить. Или я испугался, что Аля выскажет мне всю правду, то, что я знал о себе, настоящем себе, ехидно посмеется над моей погоней за Еленой Александровной? Нет, я не Жалел, что ее встретил. Не жалел нисколько. Когда летчик теряет ориентировку и слышит по радио, как его ругает руководитель полетов, помогая опознать местность, голос с земли летчику кажется очень родным и близким. И злится пилот на себя, что летит он не в ту сторону.
Иногда мы бьемся за счастье и в то же время с убийственной жадностью и жестокостью думаем лишь о себе. А ценить начинаем больше то, что теряем, или когда чувствуем, что вот-вот потеряем.
Долго я тогда спорил со своей неразборчивой душой. Снежный человек! Темнота! Но когда в душе наступали просветления, я писал Але письма, извинялся, просил прощения, но она упорно молчала. Однажды решился пойти к ней с повинной прямо домой. Адрес ее знал хорошо, не раз провожал. Но когда подходил к ее дому, увидел, как из подъезда выскочил сержант Потанин с толстой книгой в руке. «Вот напасть! И здесь он опередил…» Я прошмыгнул мимо дома и завернул в маленький «скворечник» с большой буквой «М». С той поры я совсем возненавидел сержанта Потанина. Всей душой возненавидел.
Выпускные экзамены наш старшина сдавал лучше всех. И, надо сказать, безо всяких шпаргалок. А мы ходили на экзамены в сапогах, голенища которых трещали по швам от набитых в них конспектов. Школьная привычка. Главное-то было в том, что Потанин умел отвечать. Помнится, как он удивил всех при сдаче тактики военно-воздушных сил. На экзаменах тогда присутствовал начальник кафедры полковник Свиридов. И Потанин, рассказывая об одном из воздушных сражений над Киевом, не забыл упомянуть и о том, что здесь получил боевое крещение и сбил первый фашистский самолет Ме-109 наш начальник кафедры, ныне кандидат военных наук полковник Свиридов. Потанин так подробно и в таких красках разрисовал эту схватку, что суровый и непреклонный преподаватель чуть ли не до слез расстроился от воспоминаний. Свиридов расправил плечи и, одобрительно кивая седой головой, довольно улыбался. И, глядя на ветерана, мы уже не сомневались, что Потанин, если даже не ответит на другие вопросы, пятерку себе обеспечил. Мы и то с волнением слушали его рассказ! А сами вот до такого бы вовек недодумались: при ответах больше на книжных героев ссылались. А наша боевая история была тут, рядом! А еще Потанин в заключение сказал, что учились мы здесь почти столько, сколько длилась Великая Отечественная война, и что у нас еще нет ни побед, ни завоеваний, но если коснется — будут и у нас свои достижения… Такие мысли у всех курсантов были. Но обратить их в слова, тем более на экзаменах, решился один лишь Потанин. И полковник Свиридов вышел из-за стола, пожал сержанту руку и твердо заявил:
— Мы на вас надеемся!
И мы без всякой команды почему-то все встали…
Закончив училище по первому разряду, Потанин имел право выбора места службы. И он вдруг запросился на Дальний Восток. «Поеду, говорит, на край своей Родины, каждый день буду встречать восход солнышка…»
«Ну и поезжай, встречай солнышко, а мы вместе с птицами на юг полетим, к Черному морю… Лишен все-таки этот Потанин выдумки и фантазии», — упрекали его молодые лейтенанты.
Но и это тоже были цветочки. Ягодки получились потом, когда мы узнали, что с ним вместе едет Елена Александровна. Они поженились! Елена Александровна Романова стала Еленой Александровной Потаниной. Гром с ясного неба! Не особенно, конечно, с ясного. Но чем же мог приворожить ее Потанин? И тут уже все признали, что тактику он усвоил хорошо: по-умному, талантливо вел осаду, поэтому и одержал победу. От этой вести я вроде бы враз излечился. Вернее, почувствовал, что во мне все кончилось, как кончается горючее на самолете, когда летчик проморгает.
Елену Александровну с Потаниным я увидел на вокзале, когда все разъезжались по строевым частям. Я старался не смотреть на нее, но почему-то видел только ее. Рядом крутился Потанин, то и дело заслоняя ее своими широкими плечами. Лицо у него было совсем спокойное, даже равнодушное. Ни за руку он ее не держал, ни под руку. Он, видно, и не догадывался о том, какое счастье свалилось на его голову.
«Подойти к ним, попрощаться?» — размышлял я, но меня что-то удерживало. Вытащил папироску, бросил в рот, пошарил по карманам — забыл спички. Отступил к каменной ограде, возле которой стоял мужчина.
— Огонька у вас не найдется? — спросил я его не глядя.
— На, бери, — сказал он.
Я повернулся и вздрогнул. Мужчина стоял ко мне боком, скрестив на груди руки с пустыми рукавами, и подставлял свой карман.
— Бери, бери, лейтенант, — подбодрил мужчина. — Руки-то у меня не трамваем отрезало. Таким, как ты, был, только на погонах по одной звездочке.
— Спасибо, спасибо, — заторопился я, вынимая из чужого кармана спички.
Я предложил «коллеге» папиросу, но он отказался: кашель у него от «Казбека». И тут я почему-то вспомнил, что не вернул Потанину пачку папирос, которую он одолжил тогда на старте после самостоятельного вылета. Тут волей-неволей надо идти к ним, только папирос не было.
— Извините, — сказал я мужчине и побежал искать киоск с папиросами.
Со всех сторон меня обтекали лейтенанты с блестящими погонами на плечах. Они важно расхаживали под руку с очаровательными девушками и весело разговаривали, не обращая на меня внимания. Многие курсанты не только научились летать в этом городе, по и успели приобрести себе невест, которые теперь стали их женами и торопятся вместе с ними к новому месту службы, чтобы там сразу свить себе гнездо. Недаром город, где находится наше авиационное училище, называют городом невест летчиков.