Кто-то очень постарался, чтобы это место не выглядело как больница. Чтобы не давило. Не угнетало. Чтобы создать иллюзию нормальной жизни.

Но от меня этого не скрыть.

Запах озонированного воздуха, едва слышный писк аппаратуры, напряжение, витающее в самой атмосфере… Капельница была спрятана за изящной ширмой с вышитым японским пейзажем.

Мониторы, показывающие жизненные показатели, были встроены прямо в стену и замаскированы под картины в дорогих рамах. Даже медицинская кровать с противопролежневым матрасом и изменяемой геометрией больше напоминала обычную, просто очень удобную кровать из пятизвездочного отеля.

Это была палата интенсивной терапии высшего класса. Золотая клетка для очень важной птицы.

И в центре всего этого великолепия, в кровати, полулежала девочка.

Подросток. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. Худенькая — болезненная худоба долгой, изматывающей болезни. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие синие венки. Темные волосы были аккуратно заплетены в длинную косу, лежавшую на плече.

И глаза. Серые глаза, которые смотрели на мир с недетской, всепонимающей усталостью

Знакомые глаза.

Я перевел взгляд на Императора. На его профиль — он смотрел на девочку, не отрываясь, и в жесткой линии его челюсти читалась вся боль мира. Потом снова на девочку.

Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка — упрямая, волевая. Те же высокие скулы. Даже форма ушей, которую я едва мог разглядеть, была похожа.

Все понятно…

— Ее зовут Ксения, — сказал Александр Четвертый глухим голосом. Голосом человека, который держится из последних сил, и если его сейчас тронуть — он рассыплется пылью. — Ей четырнадцать лет. Это все, что вам нужно знать о ней. Никаких вопросов о ее статусе, семье, происхождении. Только то, что касается ее здоровья.

Я молча кивнул. Вопросы были не нужны. Все было написано на их лицах.

Дочь. Его дочь.

— Двуногий, да тут и к бабке не ходи! — Фырк подпрыгнул на моем плече, его усики дрожали от возбуждения. — Внебрачная, сто пудов! Нагулял Император ребеночка с какой-нибудь фрейлиной, а теперь расхлебывает! Вот тебе и «Помазанник Божий»! Вот тебе и «Отец Нации»! Сам-то отцом быть не научился!

— Не время и не место для твоих шуточек, — мысленно одернул я бурундука.

Воздух рядом задрожал. Золотистая дымка начала сгущаться, принимать форму. Через несколько секунд рядом с нами материализовался Ррык.

Величественный, огромный, полупрозрачный. Призрачный лев Центральной Клиники.

Он лениво потянулся, зевнул, и уселся, обвив хвостом лапы.

— Император, император… — прогудел он с философским презрением. — А в итоге просто испуганный отец. Все они одинаковые, когда дело касается их детенышей. Всего лишь люди. Жалкие, слабые, смертные люди.

Я удивленно уставился на льва.

— Ррык? Что ты здесь делаешь? Тебе же должно быть нельзя покидать Центральную Московскую? Ты разве не привязан к месту?

Лев фыркнул. Презрительно, по-кошачьи.

— Кто тебе такую глупость сказал? — он покосился на Фырка. — Этот мелкий паразит?

— Сам ты паразит, блохастый переросток! — взвизгнул Фырк, распушив хвост. — Мне нельзя было покидать больницу!

Ррык лениво махнул лапой, словно отгоняя назойливую муху.

— Этот запрет распространяется только на всякую мелочь вроде тебя. Чтобы не шлялись где попало и не нарушали Равновесие. Вы, мелкие духи, слишком… нестабильны. Эмоциональны. Можете натворить дел.

Он повернул свою огромную голову ко мне. Его призрачные глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу.

— А я — Хранитель. Я и есть Равновесие. Где я — там центр мира. Мне можно все.

Лев помолчал, потом добавил уже другим тоном, в котором слышалось нечто похожее на скуку:

— А если серьезно — стало любопытно. Поживи пару тысяч лет, и тебе тоже станет невыносимо скучно. Одни и те же болезни. Одни и те же лекари. Одни и те же ошибки. А тут такое шоу намечается. Император, тайная дочь, неизлечимая болезнь, лекарь-гений… Занимательно.

— Ты следил за нами? — спросил я.

— Не следил. Просто… почувствовал. Когда Император вошел в больницу, все духи города заволновались. Такая концентрация власти и страха — это как маяк в астрале. Невозможно не заметить.

Император, не слышавший нашего ментального разговора, продолжал смотреть на девочку за стеклом.

Его лицо было маской, высеченной из камня, но руки… руки его выдавали. Пальцы сжимались и разжимались в медленном, судорожном ритме. Мелкая дрожь. Почти незаметная, но она была. Классический тремор при запредельном психоэмоциональном напряжении.