Шрифт:
Сквозь дрему он услышал чьи-то приглушенные голоса. Откинул воротник, прислушался. Со стороны шахты № 22 шли люди. Ветер донес обрывок раз- говора.
– Сережа, а там еще много осталось? – спрашивал детский голос.
– На всех хватит, – отвечал ему ломкий басок. – Под ноги смотри, а то упадешь, рассыплешь…
Бауткин осторожно высвободил винтовку, выждал, пока разговаривавшие приблизятся, громко скомандовал:
– Стой! Кто такие?
Их было трое. Два совсем еще мальчика, третий чуть постарше, в затасканном пальтишке и лохматой шапке, сдвинутой на затылок. Услышав команду, все трое остановились. Потом старший, присмотревшись к Бауткину, бойко заговорил:
– Тю, дядьку! Хиба ж так можно? Напугал…
– Кто такие? – строго повторил Бауткин.
– Та чи вы меня не знаете? – с искренним изумлением отозвался старший. – Сережка я, Тюленин. Помните, прошлым летом вы еще приходили голубями меняться, за моего турмана двух сизокрылых давали. Я отказался, а вы здорово ругались… Помните? А то со мной дружки, – Сережка кивнул на спутников. – Степка Сафонов и Юркин Радик. Соседи.
Тюленина Бауткин знал. Во всем Краснодоне ни у кого не было лучших голубей, чем у Сережки. Бауткин частенько встречался с ним на голубином базаре. Но знакомство знакомством, а служба службой. И Бауткин сурово оборвал Сережку:
– Почему так поздно шляешься? Приказ коменданта знаешь? После девяти часов…
– Та приказ-то знаем, – весело отозвался Сережка. – А когда жрать нечего, дома не усидишь. Тут на двадцать второй шахте бабушка моя живет. Так мы с дружками вот навестили ее. Чайку попили с вареньем, у бабушки сад свой. И голубям моим тоже гостинец передала…
Сережка скинул с плеча небольшой туго набитый мешок, быстро развязал его, зачерпнул в пригоршню каленых семечек подсолнуха. Протянул Бауткину:
– Угощайтесь.
Бауткин подозрительно посмотрел на Сережкиных товарищей. У них за плечами тоже висели набитые сумки.
– А у тех что?
– Тоже семечки, – бодро тряхнул сумкой Юркин. – У его бабушки, знаете, сколько их! А у нас дома масла ни капли, вот отнесу мамке, собьет стакан-другой.
Бауткин помолчал в раздумье. Он твердо помнил приказ Подтынного вести на участок всех задержанных. Но тащиться в такую даль с этими пацанами совсем не хотелось. Холодно, грязно… И потом какие там из них партизаны! Только смеху на себя накличешь: нашел подпольщиков, от горшка два вершка. И он решительно закинул винтовку за плечи.
– Ну, топайте, чтоб духу вашего тут не было!
Подхватив сумки, хлопцы быстро зашагали в темноту.
Заворачиваясь снова в тулуп, Бауткин крикнул им вдогонку:
– Только через поселок не идите, дуйте прямиком через степь, слышите?
– Ладно!.. – донесся из темноты Сережкин голос.
У остальных полицаев, находившихся ночью в засаде, никаких происшествий не было.
Утром Подтынный метал громы и молнии – так хорошо задуманный маневр не дал никаких результатов. Полицаи смущенно разводили руками – никого в поселке ночью не появлялось…
Последним пришел доложить о дежурстве Шабанов – широкоплечий, удивительно неповоротливый полицай, прозванный «Кабаном».
– Зря всю ночь мерз. Ни одной живой души… – мрачно пробубнил он.
– Ладно, иди, – устало махнул Подтынный.
Кабан неуклюже повернулся к выходу и вдруг услышал позади себя неистовый крик Подтынного:
– Стой!!!
Ухватив Кабана за воротник, Подтынный рывком толкнул его к окну, повернул к свету. На спине Кабана белел небольшой листок бумаги. На нем четкими печатными буквами было выведено:
«Холуи! Зря стараетесь. Лучше подумайте о спасении своей шкуры. Народ жестоко отомстит предателям.
Молодая гвардия»
– Итак, ваши старания выявить подпольщиков ни к чему не привели, – констатировал следователь. – Каким же образом гитлеровцам удалось раскрыть подпольную организацию?
– Помог случай… – проговорил Подтынный. – Жандармы напали на след организации, даже не подозревая об этом. Все началось с кражи подарков для немецких солдат, которые на автомашинах доставлялись на фронт в канун Нового года…
В КАНУН НОВОГО ГОДА
Давно истекли три дня, предоставленные Ренатусом краснодонской жандармерии для поимки молодогвардейцев. Прошли еще три дня и трижды по три…
Ренатус почти каждый день звонил в Краснодон, грозил всех расстрелять за бездеятельность. Соликовский совсем упал духом, стал пить больше прежнего. Он был уверен, что дни его уже сочтены.
Хмурым, озабоченным был все эти дни и Зонс. Запершись у себя в кабинете, он подолгу рассматривал многочисленные листовки, аккуратно доставляемые ему полицаями, перебирал в памяти все мельчайшие подробности дерзких налетов, совершенных безвестными смельчаками.