Шрифт:
Князь Катырев-Ростовский проводил старого лиса Салтыкова невидящим взглядом. Если Петька Басманов сегодняшней выходкой перечеркнул всю свою службы и все свои подвиги при Годуновых, он знает, что делает. Желает в тюрьму или в ссылку – да скатертью дорога! Князя Михаила Петровича куда больше заботила его собственная судьба. Очень не понравились ему лица казаков, да и стрельцов тоже во время торжественной присяги царю Феодору Борисовичу, а за две недели, протекшие с того дня, верные его люди покрутились среди войска и донесли, что каждый второй не стесняется ворчать, что «противиться правильному царевичу невместно есть». И ведь не схватишь такого изменника – отобьют! Воинский народ зол, устал, замучился и вот-вот совсем откажется подчиняться. Во всяком случае, дворян и детей боярских, отъехавших из лагеря будто бы на похороны царя Бориса, и Басманов не смог удержать. В этих условиях отнюдь не радовала князя Михаила Петровича высокая честь высшего начальствования всем московским войском, высланным против самозванца, при неопытном главном воеводе князе Андрее. Велика честь, да нельзя сесть! И решил князь Михаил Петрович при первых признаках измены войсковых людей или – чем черт не шутит? – самого Петрухи Басманова из лагеря бежать. Уж лучше опала от Сеньки Годунова, чем тебя свои же стрельцы на копья поднимут. А пока суд да дело, удвоить караулы возле своего шатра.
Князь Андрей успел уже подавить обиду. Спору нет, отец Петьки, любимец тирана, как в иноземных летописях называют царя Иоанна Васильевича, достиг высших чинов. Однако же в кровавой опричнине выслужился, а не в земщине, как порядочные люди. И награжден был за заслуги не на поле битвы, в отличие от отца, знаменитого воеводы Федора Басманова, а за столом царя Ивана и, как говорят, в его спальне. И сгинул ведь безвестно, а слух прошел, что перед тем как самому пришлось голову на плаху положить, заставил его тиран совершить отцеубийство. Сам же Петька воспитывался в чужой семье, и всего лет десять, как освобожден от родовой опалы. Так о каких чинах речь? И как это он смерть позору предпочтет? Неужели вооружится и в одиночестве или сам-друг с оруженосцем поскачет брать Кромы? Да стяг тебе в руки, Петька! Ты богатырствуй, Аника-воин, а мы на тебя поглядим!
Тут поймал на себе князь Андрей тяжелый взгляд старого Катырева-Ростовского, они перемигнулись и разом поднялись с низких своих сидений. Вышли без слова, только князь Андрей уже на выходе из шатра руками развел. За ними Иван Годунов да князья братья Голицыны.
Оставшись один, Басманов пару раз тяжело вздохнул, встал прямо, вынул из длинного широкого рукава платок и вытер лицо. Посмотрел недоуменно на стол, на ременные стулья, потянул воздух носом. Прочистил с помощью больших пальцев обе ноздри, промокнул нос платком и снова втянул воздух. Подумал, что нарочно себя заводит: а чем же еще, спрашивается, могут пахнуть воинские люди, днем и ночью сражающиеся в болотах да на сырых низинах? Лесными фиалками?
Зашелестел полог шатра. Басманов вздрогнул и нащупал рукоять меча. Однако вошли его сводные братья, князья Василий да Иван Голицыны. Товарищ по детским шалостям Васька сказал вполголоса:
– Ты поступил правильно, Петька. Черт, да ты же не виноват, что царик и его сынишка тебя обласкали! Мы пришли сказать, что пойдем за тобою, куда поведешь нас!
Они обнялись, и Басманов сказал улыбаясь:
– Спасибо, братья! Ты, князь Василий, готовься все войско принять, если безначальным останется. А ты, князь Иванко, день и ночь будь готов – поедешь с важной вестью и честь великую за то примешь! Теперь же разойдемся – и стражу возле шатров укрепите, не храборствуйте по-пустому, прошу.
Басманов остался один. Подумав, откинул подальше полотно от входа в палатку и крикнул, чтобы позвали начальника охраны. Тот вбежал, вытирая тыльной стороной рот, и нашел своего господина на перине в жилом углу шатра.
– Матюшка, опять хватил чарку с утра? Ай, как не вовремя…
– Так чтобы хвороба не прицепилась, государь мой Петр Федорович… Уже ведь докладывал.
– Матюшка, сейчас они меня не тронут: сей щеголь, дворцовый воевода, должен с большим воеводой сначала это дело обговорить. Мы же пока съездим к яме, где самозванцевы лазутчики сидят. Отбери из моей охраны четырех надежных дворян в доспехах, пусть собираются. Сначала с нами поедут, а потом, куда я укажу, и пусть возьмут двух поводных коней. А как мы с тобою от ямы вернемся, поставь вокруг шатра десяток детей боярских в полном вооружении, да со слугами, и чтоб фитили тлели, да у нас с тобой по мечу – отобьемся, если придется. Понял? А сейчас принеси мне умыться, да вода чтобы была не из болота, а ключевая, холодная. Постой, а ты как – не боишься против последней присяги пойти, Матюшка?
– А я тебе присягал, Петр Федорович.
Через час Басманов, с одной саблей, да накинув на плечи соболиную шубу, подъезжал внутри малого отряда к яме, выкопанной на самом краю лагеря и наполовину перекрытой легким бревенчатым настилом. Два охранника с алебардами и пищалями встали с пеньков при приближении воеводы.
Басманов спешился, предоставив Матюшке поймать поводья, и, кивнув в ответ на поклоны охранников, распорядился:
– Лестницу!
Охранники притащили корявую, кое-как сбитую лестницу, спустили ее в яму – внизу хлюпнуло. Воевода поморщился, сбросил шубу на руки Матюшке и принялся довольно ловко опускаться по лестнице. Увидев под ногами жидкую грязь, чертыхнулся и уселся на перекладине, саблю, чтобы ножны не испачкались, положил на колени. Позвал негромко:
– Эй! Живые – есть?
В темном углу, под настилом, дважды жирно плеснуло, ямой прошли две волны смрада. На свет Божий выбрел грязный узник без возраста, в нарядном некогда кафтане и без шапки. Проговорил сипло:
– Трое живых, господин боярин и воевода. Я – полуголова стрелецкий мценский Ждан Семенов сын Заварзин.
– Где остальные?
– Выходи, святой человек, не бойся знатного боярина и воеводы…
Новая волна смрада – и на свет Божий показался мужик средних лет в одной черной от грязи рубахе. Вот только глаза на замаранном лице, как ни странно сие, светились умом. Поклонился низко.
– Я Самоха Московский, боярин. Урод я Христа ради.
– Урод? А здесь почему?
– На Москве, в местах людных обличал я, боярин, царя нашего и великого князя Бориса Феодоровича в убиении невинного дитяти, царевича Димитрия Иоанновича. Пойман был и в тайном месте…
– Бориса Федоровича обличал? Собирай свои вещички, юродивый, сей час же будешь на воле. Так… А третий кто у вас, Ждан?
– Помрет, наверное, он. Иван-стрелец гонцом был к здешнему воеводе послан, как и я к тебе. Бредит с ночи.