Горький Максим
Шрифт:
– Не фартит нам, господин, - звонко пожаловался лысый, - давят нас, здешних грешников, налогами! Разорения - сколько хошь, а прикопления никак невозможно исделать. Накопишь пятиалтынный, сейчас в карман лезут подай сюда! И - прощай монета. И монета и штаны. Тут тебе и земство, тут тебе и всё...
Говорил он со вкусом и ловко, как говорят неплохие актеры, играя в "Плодах просвещения" роль того мужика, который жалуется: "Куренка, скажем, выгнать некуда". Когда Самгин отметил это, ему показалось, что и другие мужики театральны, готовы изображать обиженных и угнетенных.
К его удовольствию, усатый мужик оправдал это впечатление: прилепив слюною окурок папиросы стоймя к ногтю большого пальца левой руки и рассматривая его, он сказал:
– Вы, господин, не верьте ему, он - богатый, у него пяток лошадей, три коровы, два десятка овец, огород отличный. Они, все трое, богачи, на отруба выбиваются, землю эту хотят купить.
Он сбил окурок щелчком, плюнул вслед ему и топнул ногой о землю, а лысый, сморщив лицо, спрятав глаза, взметнул голову и тонко засмеялся в небо.
– Ну, чего он говорит, господи, чего он говорит! Богатые, а? Мил-лай Петр Васильев, али богатые в деревнях живут когда? Э-эх, - не видано, чтобы богатый в деревне вырос, это он в городе, на легком хлебе...
Усатый Петр смотрел на него, сдвигая брови, на скулах у него вздулись желваки.
Опасаясь, что возникнет ссора, Самгин спросил, были ли бунты в их волости.
– Это нам неизвестно, - сказал мужик с белым носом, а усатый густо выговорил:
– Тут, кругом, столько черкесов нагнано, - не забунтуешь!
– Бунты - это нас не касаемо, господин!
– заговорил торопливо лысый. Конешно, у нас есть причина бунтовать, да - смыслу нету!
Вдохновляясь, поспешно нанизывая слово на слово, размахивая руками, он долго и непонятно объяснял различие между смыслом и причиной, - острые глазки его неуловимо быстро меняли выражение, поблескивая жалобно и сердито, ласково и хитро. Седобородый, наморщив переносье, открывал и закрывал рот, желая что-то сказать, но ему мешала оса, летая пред его широким лицом. Третий мужик, отломив от ступени большую гнилушку, внимательно рассматривал ее.
– Значит - причина будет лень и бунтует - она! А смысл требует другова! Вошь - в соху не впряжешь, вот это смысл будет...
– Эку дичь порешь ты, дядя Митрий, - сказал усатый Петр и обратился к Самгину:
– Это он все для того говорит, чтобы ничего не сказать. Вы его не слушайте, на драную одежу - не глядите, он нарошно простачком приоделся...
– Эх, Петр, напрасно ты, - сказал седобородый уныло, - пришли мы за одним делом, а ты... Лысый перебил его:
– Мы тебя, Петруха, знаем! Мы тебя очень хорошо знаем! Ты - не скрипи...
– И я знаю, что вы - спелись! Ну, и - будете плакать, - он матерно выругался, встал и ушел, сунув руки в карманы. Мужик с чугунными ногами отшвырнул гнилушку и зашипел:
– Солдат, шалава, смутьян он тут из главных, сукин сын! Их тут гнездо! Они - ни богу, ни чорту, всё для себя. Из-за них и черкесов нагнали нам.
– А черкес - он не разбирает, кто в чем виноват, - добавил лысый и звонко возопил, хлопнув руками по заплатам на коленях:
– Нет у нас порядку и - нету! Седой взглянул в небо, раскаленное почти добела, и сказал:
– Быть грозе, - затем спросил Самгина:
– Вы кто будете: адвокат или просто - гость? Это рассмешило лысого:
– Чудно спросил, ей-богу!
Самгин встал и пошел по дорожке в глубину парка, думая, что вот ради таких людей идеалисты, романтики годы сидели в тюрьмах, шли в ссылку, в каторгу, на смерть... Но об этом он подумал мимолетно и как бы не от себя, - его беспокоило: почему не едет Марина? Было жарко, точно в бане, тяжелая, неприятная лень ослабляла тело. В конце дорожки, в кустах, оказалась беседка; на ступенях ее лежал башмак с французским каблуком и переплет какой-то книги; в беседке стояли два плетеных стула, на полу валялся расколотый шахматный столик. С холма, через кустарник, видно было поле, поблескивала ртуть реки, на горизонте вспухала синяя туча, по невидимой дороге клубилась пыль. И снова все так знакомо, ограничено, обычно - скучно все, скучно. Тут Самгин вспомнил, что зимою у него являлась мысль о самоубийстве. Обидная мысль.
Пыль вдали становилась гуще, - вероятно, едет Марина.
Самгин задумался: на кого Марина похожа? И среди героинь романов, прочитанных им, не нашел ни одной женщины, похожей на эту. Скрипнули за спиной ступени, это пришел усатый солдат Петр. Он бесцеремонно сел в кресло и, срезая ножом кожу с ореховой палки, спросил негромко, но строго:
– Значит, царь сам править не умеет, а другим - не дает? Чего же нам ждать?
– В январе снова откроют Думу, - сказал Самгин, искоса взглянув на него.