Шрифт:
— Ага, ладно.
— Вот. За счет заведения.
Она что-то бросает Уэйлону. Прямо в лицо. Официантка разворачивается и снова уходит на кухню.
Это носки.
Божественно пушистые толстые белые хлопковые носки.
У нее маленькая машинка, иностранная модель отечественного производства. Маленький красный фургончик с плавным ходом. Но он немного тесноват.
Уэйлон ерзает на сиденье: он столько времени провел за рулем пикапа, что теперь ему кажется, что днище скребет по дорожному полотну.
— Никогда раньше не ездил в клоунских машинках, — говорит он.
Девушка смотрит на дорогу.
— Не трогай мою клоунскую машинку.
— Спасибо за носки, — на всякий случай благодарит Уэйлон.
— Я всегда держу в своем шкафчике запасную пару. Когда двойная смена выдастся, когда кофе пролью. Использую их месяц, потом выбрасываю и покупаю новые. Закупаюсь оптом. Одно из немногих роскошеств в моей жизни. На некоторых вещах не стоит экономить.
— Точно.
— Первая — это туалетная бумага. Я покупаю мягкую двуслойную. Вторая — кофе. Если уж пить, так хороший. Третья — мои ноги. Эти кроссовки до неприличия дорогие, но я провожу в них большую часть дня, а мне нужно, чтобы мои ножки были счастливы. Четвертая — моя кровать. В Париже я два года спала на футоне. Как там говорят, прошла школу Голье{33}. Это я хвастаюсь.
— Я не знаю, кто такой Голье.
— Говорю же, хвастаюсь. Но я испортила себе спину. Теперь у меня самый инновационный матрас с эффектом памяти. Стоит целое состояние. Но если подумать… Как ты проводишь большую часть времени? На ногах, если ты официантка, и на спине…
Рот Уэйлона растягивается в кривой улыбке. Дырка в щеке ноет.
— Я об этом позаботилась. О спине во время сна. Который, по словам какого-то недоумка, должен длиться восемь часов в сутки. Ему, наверно, неплохо платили, а я несу какую-то хрень. — Девушка включает дворники, чтобы очистить лобовое стекло от налипших мошек. Это не помогает. — Что у тебя со щекой?
— Шальной карандаш.
— Что за жизнь…
— Мне нравится тембр твоего голоса, Труди. Девушка улыбается, слегка озадаченная:
— Прости?
— Тембр. У тебя уникальный тембр. Как у крутой певицы. Он мне нравится. Уникальный.
— Мама вечно велела мне следить за голосом, когда я ей отвечаю.
— Я просто так сказал.
— Это необычный комплимент.
Целую милю они едут в молчании.
— Можно попросить тебя об одолжении? — спрашивает Уэйлон.
— Ты имеешь в виду — об очередном одолжении? После бесплатного супа, носков и этой поездки?
— Да. После бесплатного супа, носков и этой поездки. Носки я могу вернуть тебе после… — Уэйлон осекается.
— Чего уж там, валяй, видишь, я в благодушном настроении.
— Наверно, сейчас полнолуние, — замечает Уэйлон.
— Наверно, — широко улыбается девушка.
— Мне нужна помощь, чтобы сегодня вечером покончить с собой.
— А.
— Мне не нужно, чтобы кто-то отключал аппарат или нажимал на кнопку, мне нужно, чтобы кто-то распорядился пленкой.
— А.
— Отнести мою пленку туда, где ее проявят и, возможно, опубликуют.
— А.
— Так что тебе не придется спускать курок или нажимать на кнопку.
— А.
— Или отключать аппарат.
— А.
— Ты даже можешь закрыть глаза. Но я должен удостовериться, что кто-то, кому я могу доверять, возьмет камеру. С моей последней фотографией. Я фотограф.
— А.
— Ты мне поможешь?
Позади остается добрая четверть мили серого дорожного полотна.
— Ладно, — отвечает девушка.
— Значит, сегодня вечером?
— В сумерках.
— Какие у тебя планы на остаток дня?
— Не знаю.
— Полагаю, стоит задуматься, как убить свой последний день.
Уэйлон смеется:
— Чтобы не потратить его зря.
— Вот именно.
— Вообще-то мне действительно нужно привести в порядок дела. Позвонить адвокату. Сходить в магазин.
— Это пара часов. Остается еще весь день.
— Верно.
Труди достает мобильник. Нажимает кнопку быстрого набора номера. И через несколько секунд говорит:
— Труди, у меня спина ноет, я заберу твою двойную субботу, если ты прикроешь меня сегодня вечером. Хорошо. Не говори Дону, просто приходи. Он не будет возникать. Спасибо, Труди.
Она отключается.
— Так ты не Труди?
— Не-а. Просто ношу ее бейджик с именем.
— Я думал, тебя зовут Труди.
— Ну а что еще ты должен был думать. — Девушка хохочет. Смех у нее гортанный и в то же время детский. — Чувствуешь себя обманутым?
— Немножко. Но главное, мне стыдно. Я ведь не спросил твое имя.