Шрифт:
Постепенно она затихла, смирившись с долей, встала, отряхнула с юбки пыль дорог и пошла, слушая зов. Так и шла, открывая проходы и залечивая своей любовью чужую боль. Забирая себе. Уча видеть любовь и беречь её.
Долгие ночи ожидания перестали слышать её плач. Теперь она закрывала глаза и думала о всех, кого полюбила: о маменьке и её пахнущих пирогами руках; о папиной ладони, хлопающей её по плечу, ободряя; о шепоте мужа и о словах, заставляющих пылать когда-то уши и таять сердце; о сыне, теперь, наверное, уже большом и встретившим свою любовь. Она вздыхала, радуясь, что он не зовет - значит тот, кому она задолжала, не солгал, и её сын счастлив и любим. И его не нужно учить любить. Другие справились. О девочках, её первенцах на этом пути. О … она улыбалась и говорила с ними вслух, и тьма стала редеть, и однажды взошло солнце, освещая её путь. Она шла, не жалея себя, становясь на время встречи той, от которой можно учиться любви, и старела, устав от груза взятой на себя чужой боли. И тогда она снова садилась в пыль дорог, опускала распахнутые небу ладони на распухшие колени и закрывала глаза. Время качало её на ветру. Дни сменяли ночи, рассветы - закаты, а она продолжала слушать, ловя ту ноту отчаянья, которую должна впитать и растворить в себе, научив любить, ничего не взяв себе кроме боли.
Она больше не плакала. Она больше не молила о любви для себя. Она слушала тишину и улыбалась ей, как самому дорогу другу, потому что пока она здесь – с её, Ганькиными, любимыми всё хорошо…и мир сжалился, растворив её в себе.
Ау, принц, ау…
– П-шёл вон! Вон, я сказала! – проорала Люська, и удар дверью об стену потряс предпраздничную благость многоэтажки. Следом она вытолкала на лестничную площадку и незадачливого гостя:
– В семью, в семью, убогий!
– Но как же новый год вдвоем? Я же готов, завтра, пополудни… и весь к ногам твоим, любимая… – растерянно лепетал всё ещё не теряющий надежды ухажёр.
– К ногам супруги дражайшей припади… и там же возлежи! Или не так…
И гаркнула в спину:
– Возляг!
Люська, удостоверившись, что постороннее тело покинуло парадную, уже возвращаясь в квартиру, чуть слышно бормотала:
– Настрогают убогих, а я мучайся!
…Ёлка мигала огнями, стол искрился хрусталём и даже мамин фарфор и бабушкины серебряные вилочки замерли в ожидании…
– А собственно, чего вы ждали? – яростно спросила Люська у скатерти с товарками, решительно собирая ее за четыре угла. – ПрЫнца, что ль, на белом коне и в лаковых штиблетах? Так нынче прЫнцы-то не в тренде. Нынче в тренде одни только депутатские сынки, ведь даже олигарховских всех давно уже к рукам прибрали…
Хрусталь и фарфор от неминуемой гибели спас дверной звонок. Девушка отпустила углы скатерти и даже машинально их расправила. Неужто вернулся, окаянный?..
Тем не менее, поправляя на ходу прическу, вернулась в прихожую, вздохнула и рывком открыла дверь.
– Вот, – облепленный снежным крошевом малец протянул ей маленькую, завернутую в подарочную бумагу, коробочку, – вам дядечка чудной просил отдать … и, что он – прощеньица просит…
– Ага, спасибо, мелкий! – Люська приняла передачу, и пацаненок тут же вихрем рванул вниз по ступеням. Она же закрыла дверь и, разглядывая на ходу нежданный подарок, вернулась в комнату.
– Любить-ворошить… Какие нежности при нашей бедности, – девушка нерешительно покрутила в пальцах коробочку и даже подергала за бантик, но потом вздохнула, и всё же положила её под ёлку. – Нет, подарки мы вскрывать будем после. Только после тщательной и интенсивной встречи нового года! А потому, подруга, не погреметь ли нам хрусталем, если уж у нас даже подарки вдруг нарисовались? Проводим его, чтоб ему… скатертью дорожка?
И она прошла в кухню, откуда вернулась с холодцом и нарезкой. Затем покрутила в руках шампанское и водку, и решительно поставила на стол водку.
– Шипучка лучше поутру… Кто пьет шипучку по утрам, тарам-парам, тарам-парам… Ну, что ж, помянем безвременно почивший… – и уже усаживаясь за стол, она мельком глянула на часы. Те в ответ лишь укоризненно покачали маятником и громогласно пробили полдень. Люська качнула им головой, соглашаясь, но продолжила, – я и говорю – безвременно почивший год. Устал он, болезный, вот и ушёл от нас пораньше!
Девушка наплескала сразу в две рюмки и положила в две тарелки разнообразной снеди.
– Вот, всегда хотела новый год встретить с умным человеком! А умный у нас кто? Умная у нас я. А, потому – будем!
Люська по-гусарски опрокинула одну за другой обе рюмки в рот, проглотила, вздрогнула и затрясла головой.
– Любить-ворошить… – сипло выдавила она, одновременно тыкая вилкой в нарезку и смахивая выступившую слезу. – Прав же был папенька – крепка советская власть!
– …Да папенька бы тебе ручонки отбил, если б узрел такое непотребство!
Люська, багровея лицом, подняла глаза от тарелки с закуской и уставилась на… сидящую напротив барышню, чем-то неуловимо знакомую, но с невиданной в здешних краях высокой прической и одетую при том в вычурное бальное платье.
– Ты кто такая?.. Ты кто такая, чтоб… чтоб рассуждать об моём папеньке? Может ты ещё и о маменьке моей мнение имеешь?
– Имею, имею… и о тебе, подруга, тоже имею.
– Ты… кто? – невольно скосив глаза на бутылку, спросила Люська.
– Люсиль я. Папенька именно так нас назвать желал, да только бабушка побоялась, что папеньку нашего «на карандаш» возьмут за такое дочкино имечко, вот в Людмилы и записала. Ну а ты-то и вовсе как-то очень уж стремительно нас в Люськи определила…