Шрифт:
— Я и не говорила, что гневается Род на Лёлю. — Большие серо-голубые глаза Плеяны задумчиво смотрели на Благославу. — Воспитывает он её, как отец мудрый, что для дочери лучшего желает.
— Видела я любовь такую, когда ради лучшего для дочери отец её под дудку свою плясать заставляет. — Лёля резко отодвинула тарелку и сложила руки на груди. — Сварог-батюшка как куклой мной играется, якобы для блага моего. А я уже не девка малолетняя! Не нужны мне указки ни батюшки, ни Рода Всемогущего! Своим умом жить хочу!
Подруги смотрели на Лёлю с удивлением и лёгким осуждением во взгляде, должно быть, поражаясь такому святотатству от богини. А Лёле всё стало неважно — хороша она, плоха. Не хочется и дальше птичкой в клетке жить на всём готовеньком. Неправильно это, несправедливо. Всегда она делала то, что другие от неё ждали, а как желания собственные заимела — так не помог ей отец. Память стереть обещался, вот и вся недолга.
— Дело я одно задумала, да непростое оно. — Лёля, решив довериться подругам, бросила быстрый взгляд на дверь и понизила голос: — Только вам двоим расскажу — есть у батюшки моего сила страшная. Подвластны ему воспоминания тех, кто в родстве с ним состоит. Умеет он мысли неугодные забирать, память от них избавляя. И сколько раз он так с памятью моей поступал, не знаю я того. — Лёля посмотрела на приоткрытый ротик Благославы и сведённые к переносице брови Плеяны и закусила губы. — Не могу больше ничего сказать, простите, девочки, да только если не сбегу из-под власти отцовской, потеряю важное что-то, что вчера только нашла. И Нянюшка пострадает незаслуженно. Я ей слово дала отыскать того, о ком сердце её кручинится, весточку о нём принести. А коли не выполню я слово своё — разве ж то поступок, Берегини достойный?
— Достойный, недостойный, ничего не понимаю, — затрясла головой Благослава. — Одно только вижу — странное что-то с тобой происходит, Лёлька. Будто морок на тебе какой.
— Я и сама понимаю, что нелепой вам кажусь, — не стала отпираться Лёля. — Только не под мороком я, а как раз наоборот, никогда ещё так уверена в правоте своей не была. Чтобы от силы Сварога скрыться, в Явь хочу бежать, да путь туда закрыт.
— Ох же! В Явь? Надумала, вот дурная! — вскрикнула Благослава с возмущением. — Здесь ты у батюшки, у матушки под крылышком, а в Яви тебе что делать? Опасно, Лёлька! Как добрый люд там живёт, так и злой, жестокий! Разум потеряла, коли одна в Явь собралась…
— Не кричи ты, Благослава, а то Ростислав заявится. Сама-то забыла уже, как прекрасна наша Явь родная? И хороших людей, Лёля, гораздо больше, чем плохих. Должна ты Явь увидеть, другая она, на Правь непохожая. Цвета, запахи, ощущения — там все иное, — нежной улыбкой озарилось лицо Плеяны. — Скучаю я по дождю, по снегу, но мой век в Яви уже закончился… А что, если не закрыты туда пути? Вдруг это лишь россказни? Кто знает, что там за зачарование на вратах? Возможно, оставил Сварог лазейку, Перун-громовержец ведь меж двумя мирами без препятствий ходит, а ты сестра его родная, — справедливо заметила она.
— Так то Перун, а то я. Нет во мне силы братца, мудрости матушки, власти отца. Не поддадутся мне врата, не признают дочь властителя, — опечалилась Лёля.
— Да хоть бы и не поддались! А то ишь что решила, из дома отеческого бежать! Только думается мне — если замысел свой смертоубийственный осуществить попробуешь, сама Правь тебя остановит, не позволит к вратам приблизиться, — Благослава всё ещё с неодобрением качала головой. — Побродишь-побродишь в попытках безрезультатных, да назад придёшь, пред батюшкой каяться. Может, тогда сердце твоё глупое и успокоится. А то вбила себе в голову — обещание дала, так выполнять надо.
— И то правда, — согласилась Плеяна, пожав плечами. — Что ты теряешь? Не найдёшь врат али не отопрутся они — вернёшься. Глядишь, Сварог твоего бегства и не заметит. Скажи лучше, о ком так Нянюшка кручинится и ради кого ты против отца пойти готова? Что за бог такой?
— Не могу я имя вам его назвать, под запретом оно в Прави. А так он… Он… — Лёля задумалась, как рассказать подругам про того, кого сама не знала. — Как я и сказывала уже, старый друг, с детства мы знакомы… Вместе выросли, считай, нянюшка нас обоих воспитывала да брата его. А сейчас, быть может, не друг он мне боле, чужак…
— Ой ли речь у нас тут о любви детской, первой — чистой и наивной? — хитро прищурилась Благослава. — Расскажи, каков он? Красив али широтой души берёт? Высок али низок? Признавайся, не таи тайны сердечные! Раз за парнем бежишь, так останавливать не буду. В Явь — так в Явь!
— Да ну тебя, Блага, не о том ты думаешь! Друг он мне, просто друг, я же сказала! — Лёля сделала вид, будто разозлилась, чтобы скрыть, как задели слова подруги струны в душе какие-то глубокие. Ведь и правда гадала она про себя, представляла, каким Догода с возрастом стать мог. — Раз помочь бежать мне решила, думай лучше, как Ростислава от двери убрать!
— Ой, этот без приказа батюшки с места не сдвинется, — скривившись, Благослава наморщила курносый носик. — Как кремень стоит на страже, пугало огородное!
— Так ли и пугало? — улыбнулась Плеяна и облокотилась на стол, чтобы подпереть подбородок ладонью. — Статен, высок, волос вьётся… Многие девушки у нас в тереме по нему вздыхают, и лишь ты одна, как ёжик колючий, поддеть его стараешься.
— Да ну, неправда это… Сдался мне этот увалень… — Щёки Благославы полыхали и, казалось, стул под ней огнём горит, так ёрзала она, место себе найти пытаясь. Но Благослава не была бы собой, если бы быстро не взяла себя в руки и не сменила русло беседы: — Мы тут, вообще-то, Лёльких ухажёров обсуждаем, к которым она на край света бежать собирается…