– Бледнокровки, которые потворствуют своей жажде, однажды могут потеряться в ней, – сказал я, поигрывая трубкой. – Впасть в безумие, которое мы называем красной жаждой. Она превращает нас в зверей. Ничем не лучше монстров, которые нас создали. Вот почему Орден предпочитает курить кровь, а не пить ее.

– Господи боже, монастырские мальчики вечно найдут способ лишить жизнь самого интересного. – Феба, поджав губы, наблюдала, как я делаю еще одну затяжку красного дыма. – А вот в старых сказках рассказывают о Поцелуе вампира? Говорят, это прям неимоверное блаженство. Неужели правда?

– Не знаю. Я же не вампир.

– Но ты же пил. Я имею в виду, кровь своей женщины. Я слышала, как ты разговаривал со своей сестрой.

Во мне тут же вспыхнул гнев, черный, пронизывающий.

– Может, только один раз. Но больше никогда. И я буду благодарен вам, мадемуазель Феба, если вы не станете распространяться о моем…

На стол между нами с грохотом опустился меч в ножнах, украшенный гербами Девы-Матери и Спасителя. Феба зарычала, привстав, а я сердито взглянул на его обладательницу.

Это была высокая плотная женщина с водянисто-голубыми глазами, одетая в безрукавку и дублет, рукава с разрезами являли миру два оттенка зеленого, дополненных черным и синим – цвета клана Мэргенн. Лицо у нее было изрезано шрамами, под глазами залегли морщинки, заплетенные в косы волосы поседели.

– А я слышала, что ты мертв.

Ее рука скользнула за спину, глаза сверкнули.

– И, клянусь Богом, к тому времени, как мы закончим, ты пожалеешь, что не умер.

IV. Изумруд и пламя

– Семеро чертовых мучеников… – выдохнул я.

Я медленно поднялся, рука скользнула к поясу, коснулась рукояти меча. Глаза старухи сверкнули, и она спрятала ладонь за спину. И одновременно мы вытащили: она – бутылку темного домашнего пива, сваренного по оссийскому рецепту, а я – свою верную фляжку.

– Милый Габби, – рассмеялась она, раскрывая объятия. – Ах ты, маленький негодник!

Я тоже засмеялся, подхватил женщину и оторвал ее от пола. Феба приподняла бровь, когда я закружил пожилую даму, забыв о жажде, гневе и опасности, висевшей над моей головой за этими стенами. Посетители бросали любопытные взгляды в нашу сторону, а пожилая женщина кричала и колотила меня по плечу:

– Да отпусти ты меня, большой дуралей!

Я неохотно подчинился, расцеловав ее в обе щеки. Дама шлепнула меня по заднице, как непослушного ребенка.

– Отцепись от меня! Слишком я стара, чтобы меня таскали на руках!

– Да не родился еще тот мужчина, который смог бы справиться с тобой, сестра, – усмехнулся я.

– Нет, ну каков нахал – так разговаривать с бывшей служительницей церкви!

Феба наблюдала за нами, приподняв бровь.

– Это твоя подруга, правильно я понимаю?

– Феба а Дуннсар, – объявил я, задыхаясь от радости, – это сестра Фионна, Белый кролик. Героиня Бах-Шиде. Она убила столько холоднокровок – больше, чем дней, когда я не мылся.

– Целых три вампира? Звучит впечатляюще.

Я усмехнулся, но был слишком счастлив снова увидеть Фионну, чтобы отвечать колкостью на колкость. Пожилая дама со стуком поставила на стол три новые кружки, сломала воск на бутылке и налила нам всем по большой порции темной, дурно пахнущей жидкости. Подняв свою кружку, она посмотрела мне в глаза.

– За тех, кто сражался, – провозгласила она. – И за тех, кто пал.

– И за тех, кто прошел через сущий ад, – ответил я.

Мы чокнулись. Хотя Фионне наверняка было уже под пятьдесят, она не отставала от меня и, допив, со стуком поставила пустую чашку на стол.

– Семеро мучеников, – кашлянул я. – Вкус Смоли со временем нисколько не улучшился.

– Я сама варю его на заднем дворе. Этот вкус напоминает мне о доме. О лучших временах, – улыбнулась Фионна, присаживаясь рядом со мной. – Мы все знавали лучшие времена, шевалье.

– Чушь собачья. Ты так же прекрасна, как и в ночь, когда мы встретились.

– А ты, как всегда, полон дерьма, – рассмеялась она. – Время нас всех съедает заживо.

– Белый кролик никогда не умрет, – заявил я, подливая в ее бокал вонючего напитка. – Ты будешь жить долго, подружка! Увидишь, как твои сиськи отвиснут до колен.

– Ха! Заставь меня снять дублет и увидишь, что они уже отвисли до пальцев ног.

Феба чуть не поперхнулась.