Шрифт:
– Погляди на нее, – я поднес к его глазам фотографию.
– А-а…
– Что а-а? – передразнил я его. – Там тебя ждут.
Оставалось еще полбутылки, когда раздался шум открываемой двери.
– Ты говорил, Татьяна до обеда не придет. – прошептал я.
– Сам не знаю, че она приперлась, – Толян поднялся навстречу жене.
Прудникова повесила сумку на дверную ручку, Зяма и я возились с мокасами.
– Далеко пошел? – спросила мужа Таня.
– Далеко.
– Бектас, ты не уходи, – сказала Прудникова, – Мне надо с тобой поговорить.
Пять лет назад Зяблик называл ее Кисой, Кисонькой, Кисулей.
Теперь зовет по имени. Еще в 70-х он часто пел романс "Горела ночь пурпурного заката".
Толян ушел.
– Тебе кофе налить?
– Спасибо, не хочу.
Прудникова налила себе и сказала: "Можешь курить".
– Ты в курсе, что Зяма ездил в Москву?
– Что-то слышал.
– Он сдавал спецпредмет по электрической части станций в МЭИ и провалил экзамен.
– Как он мог сдавать электрическую часть станций, если в ней он ни бум-бум?
– И я том же. Это не какая-нибудь экономика, предмет серьезный, его надо знать. – Старшая лаборантка лаборатории энергосистем знает, где горячо в энергетике. – Зяма хотел в аспирантуру МЭИ на ура проскочить. Не получилось, вот он и переживает.
– Пройдет.
– Пройдет не пройдет – не в этом дело. – Прудникова закинула ногу за ногу и рассуждала правильно. – В октябре Зяме стукнет тридцать пять. Он мается без настоящего дела. Возьми тех же Мулю, Валеру
Лукьяненко…
– Кого ты мне в пример приводишь? Тоже мне нашла!
– Согласна, мужики они недалекие. Но они оба в аспирантуре, при деле… Толик чувствует, как его время уходит. И это тогда, когда другие что-то делают, а он ходит с этим (она назвала фамилию толяновского друга с кафедры ЭСС) и пьет. Приходит домой и скандалит…
Толян скандалит? Что-то ты, милашка, не договариваешь. Из-за чего он скандалит?
– У него плохая наследственность… После того, что случилось с его отцом, Толик сорвался.
Плохая наследственность? Все-то вы знаете про других, на себя только не хватает ума оборотиться. Нам с Зямой любая дворняжка наследственностью кляп вобьет.
– Так… – я поднялся со стула. – Ты мне это хотела сказать?
– Присядь, – Прудникова уже сама закурила. – Я хочу, чтобы ты с ним серьезно поговорил.
– О чем?
– Скажи, чтобы он не пил.
– Благодарю за доверие. – Я усмехнулся. – Ты думаешь, он меня будет слушать? Кто я такой для него? Потом ведь…
Я хотел сказать: "Потом ведь я и сам пью не меньше Зямы. Как я могу кого-то уговаривать не пить?".
Таня перебила меня.
– Ты это зря, – Прудникова покачала головой. – Толик сильно уважает тебя.
– Толян уважает меня?
– Что ты удивляешься? Он мне не раз говорил о тебе. Говорил, что ты…
Я никогда не задумывался, что обо мне мыслит Зяма. Легкость, с которой он воспринимал людей, казалось, не допускала серьезного отношения к его окружению. Что уж говорить о том, чтобы он мог кого-то конкретно уважать. Разговора нет, совместное питие сильно сближает, но оно же и открывает для окружающих наши уязвимые места.
Другим открытием в тот день для меня было то, что Зяблику не все равно, рогоносец он или нет. Так или иначе, Прудникова поступила правильно, что тормознула меня. Неправильно поступает она, когда думает, что Зяма в хандре из-за диссертации. Если бы дело было в дисере, все обстояло бы просто. Для Толяна слишком просто.
"Вот она, где твоя Карла Маркса!".
Х.ф. "Коммунист". Сценарий Евгения Габриловича, постановка Юлия Райзмана. Киностудия "Мосфильм",
1956.
Гуррагча пасется в нашем районе. Живет он в микрорайоне "Орбита", а заскакивает ко мне и по восресеньям. До Умки от меня пятнадцать минут ходу. Не хотелось верить, что пламенный адепт теории прибавочной стоимости окончательно изменила Карлу Марксу с монголом, но похоже, так оно и есть.
А ведь я их сам свел.
– Ты жаришь Умку. – я взял на понт Гуррагчу.
– Откуда знаешь? – залыбился монгол.
– Знаю. Она сама мне говорила.
– Не может быть! – осекся слесарь-гинеколог. – Она просила никому не говорить, что я заталкиваю ей лысого. Особенно предупреждала про тебя.
Умка боится, что я растреплюсь? Правильно делает, что боится.
– Ты же ее тоже…?
Я не ответил и спросил.
– И как она?
– Ох…но!
Я разозлился. Она животное.
– За щеку даешь ей? – я уставился на монгола.