— А вот когда грубую работу закончу, — продолжал кузнец, — тогда уж за тонкую примусь. Вот этими приспособлениями, — он указал на стол, заставленный разнообразными инструментами, — буду шлифовать до гладкости. Чтоб стекло потом не прилипало, понимаете?

Машка стояла рядом, разинув рот от изумления. Ещё бы — не каждый день видишь, как из бесформенного куска металла рождается такая точная вещь.

Я посмотрел на работу и остался доволен. В общем-то, добавить было нечего — мастер знал своё дело куда лучше меня. Единственное попросил, чтоб формы отполировал до зеркального состояния. Тот задумчиво потёр бороду:

— До зеркального, говорите? Ну, можно и до зеркального. Только это, сами понимаете, работа кропотливая, но постараюсь успеть.

— Ничего, — кивнул я. — Если что, один день погоды не сделает. Зато потом бутылки будут выходить гладкие, без единой шероховатости.

— Это верно, — согласился кузнец. — Сделаю, как просите. Будете довольны.

Мы ещё немного поговорили о деталях работы, о том, как форма будет скрепляться, как будет работать пресс.

— Ну что ж, не будем вам мешать, — сказал я наконец. — Продолжайте работу, а мы зайдём послезавтра, как договаривались.

Мастер кивнул, вновь берясь за молот:

— Всё будет в лучшем виде, барин. Не сомневайтесь.

Покинув кузницу, мы прошлись по мостовой. День был в самом разгаре, и Тула кипела жизнью. Машка то и дело останавливалась перед лавками, разглядывая товары, а я только улыбался её детскому восторгу.

Потом зашли в таверну пообедать. Внутри было чисто и уютно: деревянные столы, накрытые белыми скатертями, на стенах — начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки, в углу — большой камин, в котором потрескивали поленья, хоть день был и тёплый.

— Прошу вас, господа, — поклонился нам трактирщик, дородный мужчина с пышными усами. — Выбирайте любой стол, сейчас подам меню.

Мы устроились у окна, выходящего на главную улицу. Фома, который всё это время был с нами, вдруг засуетился:

— Егор Андреич, вы уж извините, но мне нужно отлучиться ненадолго. Дельце одно есть, купеческое.

— Ступай, — кивнул я. — Мы с Машенькой пока пообедаем.

Фома убежал по каким-то своим делам, а мы заказали вкусную еду и вскоре трактирщик сам принес нам блюда. Аромат от них шёл такой, что живот сводило от предвкушения.

— Вот, извольте, — с гордостью объявил он, расставляя тарелки. — Жаркое из телятины с овощами, свежий хлеб из нашей пекарни, моченые яблоки и квас домашний, холодный.

Жаркое и впрямь оказалось выше всяких похвал: нежная телятина таяла во рту, а овощи — морковь, репа, лук — пропитались мясным соком и приобрели удивительный вкус. Машка ела с таким аппетитом, что любо-дорого было смотреть.

— Егорушка, — проговорила она, отправляя в рот очередной кусочек мяса, — никогда такой вкуснятины не ела! А ты знаешь как такое же приготовить?

— В городе свои премудрости, — важно заметил я, хотя и сам был поражён искусством здешнего повара. — Но да, знаю. Домой как приедем — расскажу тебе рецепт.

Когда с основным блюдом было покончено, трактирщик предложил нам десерт.

— А что у вас есть сладенького? — поинтересовалась Машка, сияя глазами.

— Пирожные медовые с орехами, — с готовностью ответил трактирщик. — Плюшки с маком, ватрушки с творогом и изюмом, пряники наши, тульские, знаменитые.

— Пирожное! — не раздумывая, выбрала Маша. — Медовое с орехами.

И когда трактирщик принёс ей заказанное — пышное, золотистое пирожное, щедро посыпанное толчёными орехами и политое мёдом — она вдруг замерла, глядя на него с каким-то странным выражением лица.

— Что такое? — спросил я. — Не нравится?

— Нет, что ты, — она моргнула, прогоняя набежавшую слезинку. — Просто… В детстве папенька такое всегда мне покупал. На ярмарке, в праздники. Помню, как он держал меня за руку, и мы ходили по рядам, а потом он обязательно покупал мне такое пирожное. И приговаривал: «Кушай, Машенька, расти большая».

Она улыбнулась, но глаза её подозрительно блестели.

— Ну вот, Машенька, теперь я тебе купил, — сказал я мягко. — Кушай на здоровье.

Она благодарно кивнула и принялась за пирожное, смакуя каждый кусочек, словно возвращаясь в те давние, счастливые дни своего детства.

Мы сидели так, неторопливо беседуя и наслаждаясь едой, когда я вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Неприятное ощущение, будто кто-то сверлит тебя глазами. Я оглянулся, но так никого и не заметил — за соседними столами сидели мирные посетители, занятые своей трапезой и разговорами.