Грейвс надолго замолчал. Его взгляд, скользнувший по мне, изменился. В нем пропала жалость, появилось что-то иное — прагматичная оценка. — Маг, — повторил он. — Необученный. В этой глуши. Это меняет дело. Мы не можем его здесь оставить. И не можем отдать его местному барону. Такие, как он — достояние Короны.

— Я согласен, — кивнул Терон. — Его дар без обучения может стать проклятием — и для него, и для окружающих. Ему нужен наставник. Ему нужна Академия.

— Значит, решено, — подвел итог капитан. — Он поедет с нами. В столицу. Подготовьте носилки. Этот мальчик — больше не просто сирота. Он — ценный ресурс королевства.

Они не знали, что, пока они решали мою судьбу, я проживал свою собственную, отдельную вечность.

Пустота

В моем внутреннем мире не было ни света, ни тьмы. Была только пустота. Холодная, вязкая, беззвучная. Я не был телом. Я был точкой сознания, плавающей в этом бесконечном ничто. И единственным, что существовало вместе со мной, был отпечаток последнего системного уведомления, выжженный на изнанке моего разума: [КВЕСТ ПРОВАЛЕН: "Щит Семьи"].

Сначала была апатия. Полное, всеобъемлющее безразличие. Они мертвы. Я провалился. Мир рухнул. И что? Это было похоже на мою первую смерть. Такая же тихая, бессмысленная точка в конце предложения.

А потом пустоту начали пронзать воспоминания. Острые, как осколки стекла.

Вот отец учит меня, как правильно держать топор. Его большая, мозолистая рука накрывает мою, направляя движение. От него пахнет деревом и силой. Он смотрит на меня с гордостью. «Ты — моя опора, сынок».

Вот мать поет мне колыбельную, когда я болею. Ее голос тихий и немного уставший. Она гладит меня по волосам, и ее прикосновение изгоняет любую боль. «Все будет хорошо, мой милый».

Вот Каэлан усмехается, когда я впервые умудряюсь парировать его удар. «Неплохо, щенок. Из тебя может получиться толк».

Эти образы были невыносимо яркими и теплыми. И от этого было еще больнее. Боль вырвалась наружу, и апатия сменилась агонией. Эта боль была иной, чем от сломанных костей. Она была глубже. Она была в самой душе.

И вслед за ней пришла память из другого мира. Память о холодной комнате. О тишине. О забытом дне рождения. О глухой стене безразличия. И я понял страшную, космическую иронию своей судьбы.

Там, в прошлой жизни, у меня отняли тело, но оставили семью, которой я был не нужен. Здесь мне дали идеальное тело и семью, которая любила меня больше всего на свете. А потом отняли ее. Отняли так жестоко и окончательно, что прошлая жизнь показалась мне милосердным сном.

— ЗА ЧТО?!

Мой беззвучный крик разорвал тишину моего внутреннего мира. Я не мог больше этого выносить. Взрослый, циничный разум Кирила не выдержал. Он сломался под тяжестью горя восьмилетнего Кайла.

Я сжался в комок в этой пустоте, обхватив колени руками. И я заплакал. Не слезами ребенка. А слезами души, которую предали дважды. Я плакал от ярости, от бессилия, от чудовищной, вселенской несправедливости. Я рыдал по отцу и матери, по нерожденному брату или сестре, по Каэлану, по своей рухнувшей жизни.

— Лучше бы ты оставил меня в том кресле! — кричал я в пустоту, обращаясь к безликой Системе. — Лучше бы я просто умер там! Ты дал мне надежду только для того, чтобы с наслаждением вырвать ее с корнем!

Мой крик превратился в вой, а затем в тихое, удушающее рыдание. Я тонул в своем горе.

И в самый темный момент этого падения я почувствовал это. Что-то чужеродное. Нежное, настойчивое тепло, которое просачивалось в мою ледяную пустоту. Оно не лечило душу. Нет, такие раны не лечатся. Но оно было как рука, протянутая тонущему. Оно давало опору. Не давало провалиться в окончательное безумие.

Это была магия брата Терона.

Я уцепился за это ощущение. Мои рыдания стихли, сменившись глубокими, судорожными вздохами. Боль не ушла. Она просто изменила свою форму. Она перестала быть жидким, обжигающим огнем. Она начала кристаллизоваться. Застывать. Превращаться в холодный, твердый, как алмаз, стержень в самом центре моего существа.

Я медленно открыл глаза.

Надо мной было не небо и не потолок моей комнаты. Надо мной было чужое, усталое лицо в сером капюшоне. Я лежал на чем-то мягком. Меня укрывали колючим шерстяным одеялом. Я был на носилках. Меня куда-то несли.

Я повернул голову. И увидел в последний раз то, что было моим домом. Дымящиеся, черные руины на фоне багрового заката.

Я не сказал ни слова. Я просто смотрел. В моих глазах больше не было слез. В них не было ничего, кроме отражения этого пожара. И глубоко-глубоко внутри, на самом дне моей новой, выжженной души, тлел один-единственный, неугасимый уголек.

Ненависть.

Я очнулся от тишины. Не от той мирной, деревенской тишины, к которой привык, а от другой — стерильной, гулкой, безжизненной. Первое, что я увидел, потолок. Идеально ровный, белый, без единой трещинки или потемневшего от дыма пятна. Он был чужим.