Историк демонстративно прокашлялся, переворачивая еще одну страницу.

Последняя лиат прищурилась, сердито глядя на воду.

– У тебя вопрос, грешник?

– У меня их много, – вздохнул Жан-Франсуа. – Но я остановлюсь на одном, по крайней мере на данный момент. Почему ваша Приоресса спала в Дун-Мэргенне?

Чудовище пожало плечами.

– Кто знает? Говорили, она родилась в Оссвее много веков назад. Возможно, там она чувствовала себя в большей безопасности. Входить в сумерки вообще опасно: этот сон глубже смерти. Мастер Вулфрик говорил, что Марин спала больше века, а за это время даже рабы мрут от старости. Для этого нужно…

– Вы неправильно поняли меня, мадемуазель Кастия. Я не спрашиваю, почему она выбрала именно Дун-Мэргенн. Я спрашиваю, почему ваша Мать Чудовищ вообще заснула?

Лиат вздохнула, поджав губы за своим серебряным наротником.

– Что ты знаешь о Войнах Крови, грешник? Что твоя хозяйка рассказала тебе об этом праведном походе против неверных?

– Достаточно, чтобы понять, что ваш так называемый праведный поход против неверных закончился полным провалом.

– Не полным. Хотя лживые историки сказали бы именно так. – Селин покачала головой, сверкнув темными глазами. – Церковь смертных стремилась искоренить род Спасителя, а Фабьен и его рыцари Крови – уничтожить нас, тех, кто его защищал. И они действительно одержали своего рода победу. Когда священные легионы императора наконец разграбили древнюю столицу Шарбург, когда сама Иллия обратилась в прах, казалось, умерла последняя надежда. Истории смертных стерли все упоминания о ереси, летописцы с ненавистью шептались об Эсане. Но Праведники все-таки выстояли. Четверо. Всего лишь четверо из… Бог знает, как много их было. Но все же этого хватило, чтобы осуществить мечту после этого переворота. Мечту о спасении этого мира.

– Полагаю, крысы побежали с тонущего корабля. Даже бессмертные.

– Опять насмехаешься, – вздохнула она. – Но ты и понятия не имеешь, что мы потеряли в ту ночь. Одна только Иллия несла в своем теле бесчисленное множество душ своих сородичей. Все они были прокляты и обречены на ад после ее смерти. А сколько еще людей отправилось в бездну, когда сгорел Шарбург?

– Полагаю, зависит от того, скольких людей распотрошил ваш порочный культ. – Историк откинул с глаз золотистый локон. – В итоге все мы получаем по заслугам.

– Да, так говорят. – Лиат кивнула. – И так думали. Слишком близко к небесам взлетел выводок Иллии, и в своем высокомерии они, похоже, стали причиной исчезновения династии Спасителя. Но об этом все же шептались, молились, надеялись, что хоть какие-то остатки рода Эсана, возможно, уцелели. И тогда те четверо Праведников, которые выжили в Войнах Крови, заключили соглашение, что они разбредутся по всем уголкам королевства и никогда больше не соберутся в одном месте, чтобы их не поймали и мечта Иллии не угасла навсегда. И в одиночестве они планировали совершать праведное бдение во тьме, выискивая признаки потомка Спасителя, желая показать: у этого мира все еще есть надежда, их мечта на самом деле не умерла.

Последняя лиат посмотрела на свои руки, и маркиз с удивлением заметил, что они дрожат. Вздохнув, чудовище переплела пальцы, чтобы унять дрожь.

– Но время – ужасная штука, грешник. И нести бремя сотен душ на протяжении сотен лет – такое мало кто может вынести. Голоса проклятых взывают к тебе во сне. Их воспоминания сливаются с твоими, и ты перестаешь различать, что принадлежит тебе, а что – им. И эти четверо знали: в конце концов их всех постигнет безумие. Поэтому, желая облегчить бремя, они решили, что бодрствовать одновременно будут только двое – остальные отправятся спать в вечных сумерках. И разбудят их через сто лет, когда придет их очередь бдеть. Так оно и шло. Вулфрик находился в Сан-Иве. Дженоа в Кэрнхеме. Олеандр в Августине. И Марин, самая старшая из четверки, под Мэргенном.

Селин удивленно покачала головой.

– Их было четверо, и они несли бремя десяти тысяч проклятых душ. Судьбу мира на своих плечах. Но Дженоа потерян. Вулфрик исчез. Олеандр мог быть за миллион миль отсюда. Но я все же верила, что Бог привел нас в Мэргенн из-за Марин. И пока Диор спала у себя в камере, мы снова отправились на поиски нашей старейшей.

В городе не было ни укрытия, ни норы, до которой не могли бы дотянуться наши крылья, кроме Святой Усыпальницы, и при этом мы не знали страха – древние вампиры не смогли бы спать на священной земле. Итак, мы начали со сточных канав, с этих темных туннелей, извивающихся под Портунном и ведущих к морю. Ничего не обнаружив, мы направились к подвалам в Ольдтунне, старейшим в столице. Нам казалось, там могла бы найти приют наша Матерь. Следующим был городской некрополь, где одинокий красный мотылек порхал среди домов мертвых. И там, наконец, мы нашли обещающий осколок – знак, вырезанный на могиле давно умершего каменщика.

Символ Эсаны.

Мое сердце воспарило при виде черепов-близнецов и чаши между ними. Изображение было маленьким, изящно вырезанным в старом камне рукой того, кто давно превратился в прах, но все же оно доказывало, что Матерь Марин лежит где-то в этих руинах. Надежда еще не потеряна. Но приближался ненавистный рассвет, и мне тоже нужно было поспать, поохотиться, подлечиться. Ответы пока еще лежали за пределами нашей досягаемости.

В отчаянии мы вернулись в дун, паря над его покрытыми шрамами сражений стенами. Стены были усеяны клеймеными, собравшимися у пылающих жаровен и передававшими друг другу фляжки. Они пили отвратительно пахнущее варево из картофельной кожуры и гниющих сорняков на винокурне дуна – низкосортное оссийское пойло, известное как смоль. Оно воняло капустой, смешанной с кошачьей мочой, и мы слышали, что вкус его ненамного лучше.

Мы пролетели над этими ужасными клетками во внутреннем дворе, мимо кузнечного цеха, где склонился над своим горном несчастный Батист Са-Исмаэль. Пронеслись по оживленным коридорам, мимо статуи Девятимечной с зажатым в руке легендарным клинком. Но слегка сбросили скорость, прижав крылья к балкам, когда увидели, как по величественной лестнице внизу поднимаются четыре фигуры. Первой шла Киара, мрачная, точно грозовая туча. За ней следовали два оссийских кавалера, которые стояли на страже у дверей покоев Никиты и спасли Диор от падения с коварных каблуков. Челюсти сжались, руки лежали на мечах, а зеленые глаза смотрели на фигуру между ними.