Это был мотылек. Мотылек из крови.

Он был не крупнее ногтя большого пальца и плотно прижимался к ее бледной коже. Трепеща своими крошечными крылышками, нежными, как снежинки, красивыми, как лепестки роз, и красными, как конец всей жизни.

Диор вытаращила глаза, и с губ сорвался изумленный шепот:

– Селин?

– А, – улыбнулся Жан-Франсуа. – Итак, мы наконец-то подошли к объяснению. А я-то думал, откуда вы знаете, что случилось с Граалем после того, как вы расстались. А вы и не расставались вовсе. – Историк поднял свой бокал и произнес тост. – Sante, мадемуазель Кастия. Весьма изобретательно.

Последняя лиат все еще лежала, опершись на локоть, и смотрела на стол голодными глазами.

– Прибереги свою лесть для моего брата, грешник. Для нас она мало что значит.

– Мало – это больше, чем ничего, – улыбнулся историк, поигрывая узлом своего платка. – И не так уж далеко от много. И нельзя не отметить, что вы с Габриэлем оба разделяете склонность к драматизму, мадемуазель: вы приберегали этот лакомый кусочек до поры до времени, а не рассказали мне об этом сразу. Вы с братом похожи больше, чем вы думаете.

– Осторожнее, историк. Ты ранишь наши чувства.

Жан-Франсуа усмехнулся:

– Значит, вы сопровождали ее от самого Кэрнхема?

Последняя лиат кивнула.

– Да, небольшая часть нас. Но пламя почти ничего не оставило, и тогда мы могли только слушать. Чувствовать. Потребовались недели, чтобы перестроить оставшихся нас и пойти по следу Диор, направить нашу волю на тот крошечный кусочек, который мы ей оставили. Но теперь мы потянулись сквозь тьму к этой крупице, к этой капельке, к этой крошечной мошке, и попросили ее взмахнуть кровавыми крылышками, легкими, как дыхание младенца на коже.

Шшух.

– О, Благая Дева-Матерь, это ты.

Шшух.

Диор украдкой огляделась по сторонам, и на ее губах заиграла легкомысленная улыбка. Мы чувствовали, как учащается пульс у нее под кожей, как покалывает плоть под нашими крошечными лапками. Странное ощущение… многое можно узнать, просто прижавшись поближе. Сколько правды таится в этой плоти. Диор встала на цыпочки, чтобы выглянуть в зарешеченное окошко, но увидела только камеру напротив – она боялась, что кто-нибудь мог подслушать, как она разговаривает. Поэтому она забилась в дальний угол, опустилась пониже и зашептала тихо-тихо, словно на кону стояла ее душа.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты в порядке?

Мы ничего не ответили, только терпеливо затрепетали своими крошечными крылышками.

Шшух.

Шшух-шшух.

– Ты не можешь говорить, да? Не можешь. – Она поджала губы, кивая. – Но ты же слышишь?

Шшух.

– Один раз – да, два – нет, договор?

Шшух.

– Хорошо, это хорошо, – выдохнула она, и пульс у нее ускорился.

Минуту назад она, должно быть, считала себя совершенно потерянной и одинокой, но теперь она учащенно дышала, проводя дрожащей рукой по волосам.

– А… еще кто-нибудь из вас остался? Я видела, как ты горела на мосту, но… – Она посмотрела на нашу крошечную мошку и прошептала: – Это все, что осталось?

Шшух-шшух.

– Это хорошо, хорошо. Остальные с Габи?

Шшух-шшух.

Ее голос прозвучал совсем тихо, и в нем слышался страх.

– Ты… ты не знаешь, жив ли он?

Шшух-шшух.

– Черт. – Прикусив губу, Грааль опустила голову. – Черт.

Затем Диор долго сидела в темноте в полном молчании. Сжав кулаки. Крепко зажмурив глаза. Мы не знали, о чем она думает, но вполне могли себе представить.

– Хорошо, – наконец прошептала она. – Тогда все остальные… они… вы близко?

Шшух.

– Можете вытащить меня отсюда к едреням?

В темной тишине медленно потянулись мгновения, можно было сделать пять глубоких вдохов, но Диор не сделала ни одного.

Шшух.

Шшух-шшух.

– Да и нет? – Она покачала головой, и глаза у нее сделались безумными. – Что, черт возьми, это значит?

Мы захлопали своими крошечными крылышками, а Диор зашипела от явного разочарования. Мы не могли ни чувствовать ее разум, ни говорить с ее мыслями, мы были так же беспомощны, как и любой другой Восс, неспособный проникнуть к ней в голову. Но пока она смотрела, мы ползали по ее коже, вдоль и поперек, вверх и вниз по обнаженной руке, намеренно и старательно. Девушке потребовалось некоторое время, чтобы понять нашу затею, но, как мы уже говорили, эта беспризорница была далеко не дурой. И, наконец, до нее дошло: узор, который мы выводили на ее коже, не что иное, как буквы. Грубый метод, мучительно медленный – но нам и требовалось наползать одно-два слова. И мы это сделали, черепашьими темпами начертав ответ нашими маленькими красными лапками.